Данмор

Он пришёл сам, в воскресенье, в три часа дня.

Мара сидела в классе за учительским столом и делала вид, что готовит уроки на понедельник. На самом деле она в двадцатый раз перечитывала письмо Ильзы и шесть строк Нэнси Бранд, и считала дни, и каждый раз получалось три. Утром она не пошла в церковь, и миссис Пелл не постучала. Это было хуже, чем если бы постучала.

Дверь класса открылась без стука. Мистер Данмор вошёл, снял шляпу, аккуратно повесил её на крючок для детских курток — самый низкий, ему пришлось наклониться — и огляделся, как оглядываются в комнате, где давно не были.

— Сорок девять лет назад я сидел вот здесь, — сказал он, кладя ладонь на первую парту, на Тильдину. — Учительницей тогда была мисс Ферн. Она была очень строгая и очень некрасивая, и я был в неё влюблён. — Он улыбнулся. — Вы позволите?

Он сел за парту. Ему было тесно, колени упирались в столешницу, но он сидел прямо, сложив руки, как прилежный ученик, и смотрел на Мару снизу вверх. И это было так нелепо и так страшно, что Мара не сразу нашла голос.

— Чего вы хотите, мистер Данмор?

— Поговорить честно. — Он посмотрел на письмо Ильзы, лежавшее на столе, и Мара не стала его прятать. — Я вижу, вы нашли Ильзино письмо. Я так и думал, что она что-нибудь оставит. Она была умница. Вы на неё похожи.

— Где она?

— Мы до этого дойдём. — Он поправил манжету. — Сначала я хочу, чтобы вы поняли. Не простили — понимаю, что прощение не в моей власти, — а поняли. Можно?

Мара молчала. Он принял это за согласие.

— Мисс Келлер, вы думаете, мы чудовища. Двести человек, которые сто сорок лет держат ребёнка в земле. Я понимаю. Если смотреть из города — так и есть. Но вы ведь уже не из города. Вы ели пирог Агнес. Вы видели, как Бетти Гловер нянчит младенца. Вы знаете, что у Арчи Уэйна шумы в сердце. Вы знаете этих людей. Скажите — они чудовища?

— Они лгут.

— Они боятся. Это разные вещи. — Голос его был ровный, учительский. — Вы слышали Эймоса. Пятьдесят восьмой год. Одна ночь, когда хор пел одиннадцатью, — и поле шептало до утра, и ячмень сгнил, и три семьи уехали той зимой, потому что им нечего было есть. Одна ночь, мисс Келлер. Одна пустая ступенька. А вы предлагаете — что? Отпустить её совсем?

— Я ничего не предлагаю.

— Вы думаете об этом. Я вижу. — Он чуть наклонился вперёд. — Нэнси Бранд рассказала вам про ответ. «Допеть вниз». Знаете, что будет, если допеть? Поле скажет. Вслух. На всю долину. Двенадцать имён — и не только двенадцать. Всех, кто сто сорок лет пел, и молчал, и брал свою долю. Все имена. Вы правда хотите, чтобы Тильда Бранд стояла в жатвенную ночь на выгоне и слышала, как земля называет её мать? Её бабушку? Её саму, потому что она наследница доли? Вы хотите, чтобы Нелл Ридли услышала своё имя из-под земли?

Мара почувствовала, как холодеют пальцы.

— А что будет потом, никто не знает, — продолжал он тихо. — Мой прадед думал — земля возьмёт своё. Всю долину. Мы не знаем. И я не хочу узнавать, мисс Келлер. Сорок лет я держу эту руку поднятой, и ни один ребёнок в Эшен-Холлоу за сорок лет не умер. Агнес вам рассказала. Это правда.

— А Ханна?

Он помолчал.

— Ханна устала, — сказал он. И впервые за весь разговор в голосе его что-то дрогнуло — едва заметно, как дрогнула тогда его рука на репетиции. — Это правда, и я этого не скрываю. Её голос слабеет. Поле под ней ворочается. Вы видите, как рано созрел ячмень. Это не урожай, мисс Келлер, это земля просыпается. Если в эту жатву никто её не сменит — я не знаю, сколько она продержится. Может быть, до утра. Может быть, нет.

— Сменит, — повторила Мара. — Вы хотите, чтобы я встала на её место.

— Я хочу, чтобы вы её отпустили, — сказал мистер Данмор, и это прозвучало почти нежно. — Вы ведь этого хотите? Чтобы она пошла домой? Она пойдёт. Как только кто-то подхватит её строку — она уйдёт. Ей больше не будет холодно. Сто сорок лет — и наконец отдых. А вы…

— А я останусь в земле.

— Вы останетесь в песне. — Он поправил её мягко, как поправляют ошибку в диктанте. — Это не то же самое. Вы будете частью Эшен-Холлоу. Навсегда. У вас никогда больше не будет одиночества, мисс Келлер. Подумайте об этом. Двести человек будут знать ваше имя. Их дети будут знать. Их внуки. Каждую жатву они будут выходить на крыльцо и петь — для вас. С вами. — Он кивнул в сторону церкви. — Вы видели доску в притворе. Строка под двенадцатью именами. Она для того, кто поёт тринадцатым. Когда вы встанете — там будет ваше имя. Золотом. Впервые за сто сорок лет кто-то будет вписан на это место.

— А имя Ханны? — спросила Мара. — Оно там было? Под краской?

Мистер Данмор посмотрел на неё долгим взглядом.

— Ханны не было, мисс Келлер, — сказал он. — Так решили.

Часы в его доме, наверное, тикали сейчас в такт. Здесь, в классе, было тихо. Только за окном, на выгоне, кричали вороны, которых считал Бен Хольт.

— Журнал, — сказала Мара. — Вы мне его дали нарочно.

— Нарочно. — Он не стал отрицать. — Я хотел посмотреть, станете ли вы читать назад. Большинство людей не читают назад. Им интересно только то, что начинается с их имени. Ильза прочла. Вы прочли. — Он слегка улыбнулся. — Мисс Грей тоже читала назад, знаете ли. Она единственная из всех заметила, что в октябрьском списке на одного ребёнка меньше. Остальные не считали.

— Что с ней стало?

— Уехала. По-настоящему. В Стоунбридж, потом дальше. Мой прадед был не настолько… — он подыскал слово, — последователен, как я. Он её отпустил. Она никому ничего не сказала. Кто бы ей поверил?

— Ильза, — сказала Мара. — Где Ильза?

Он медленно поднялся из-за парты, расправил плечи. Снова стал высоким.

— Ильза отказалась, — сказал он. — Как вы сейчас. И Ханна пошла за ней, как ходит за всеми, кто её слышит. В жатвенную ночь. Ильза не допела её домой — она не знала конца, Нэнси ей не рассказала, побоялась. И не встала на её место. Стояла на краю чёрного круга и не шла ни туда, ни сюда. — Он взял с крючка шляпу. — Ханна ребёнок, мисс Келлер. Если ей не дают того, о чём она просит, она берёт то, до чего может дотянуться. Она взяла у Ильзы голос. А сама осталась петь.

— Она жива?

— Жива. О ней заботятся. Агнес носит ей обед каждый день. Ей не больно и не страшно. Она просто молчит. — Он надел шляпу. — И я вам скажу ещё одну вещь, которую вы, наверное, хотите услышать. Если вы встанете в среду — Ханна уйдёт. Совсем. И отпустит всё, что держит. Ильза заговорит. Вы спасёте их обеих.

Он подошёл к двери. Остановился.

— А если никто не встанет, мисс Келлер, — сказал он, не оборачиваясь, — Ханна в эту жатву пойдёт к тому, кто её слышит. К вам. Или, если вы будете стоять на краю, как Ильза, — к другим. Дети слышат лучше всех. Вы же знаете, кто в вашем классе считает голоса.

Тильда, подумала Мара. Он говорит о Тильде.

— Почему вы сами не поёте? — спросила она ему в спину. Это был не тот вопрос, который нужно было задать, но он вырвался сам. — Сорок лет — и ни одного слова. Даже гимны.

Мистер Данмор обернулся. В его лице было что-то — не удивление, нет, — скорее уважение. Как к ученику, который неожиданно задал правильный вопрос.

— Держащий руку не поёт, — сказал он. — Так говорил мой прадед. Тот, кто держит песню, не должен в неё входить. Если голос Данмора прозвучит над полем, поле узнает, чья это песня. — Он чуть приподнял шляпу. — До среды, мисс Келлер. И простите Агнес за дверь. Она перестаралась. Она очень за вас боялась.

Дверь закрылась. Мара сидела за учительским столом, и в первый раз за всё время ей не хотелось ничего считать. Ей хотелось, чтобы кто-то посчитал за неё.

* * *

Вечером, на репетиции, она не подходила к окну. Но слышала. Семь песен. Канон. Двенадцать ступеней.

Первой ступенью — вместо хриплого старого баса Уолтера Фенна — вступил другой голос. Молодой. Низкий, тёплый, чуть неуверенный, будто человек давно не открывал рта для пения и сам удивлялся звуку, который из него выходит. Голос был красивый. По-настоящему красивый. Мара узнала его по первой же ноте.

У Джори был голос. Был всегда.

Тринадцатый вступил, поднялся наверх, допел и оборвался. Мара сидела на кухне в темноте и не плакала. Она думала о том, что Джори вчера ночью сказал «я с тобой», а сегодня стоит на ступенях третьим голосом. И что он не виноват. Что он, может быть, стоит там за то же самое, за что Хелен Бранд плакала у калитки: чтобы Ханна не пошла к ребёнку.

И что она, Мара, единственная в этой деревне, кто ещё не решил, за что он будет стоять.