Дорога назад

В субботу утром Мара решила уехать.

Она решила это не сразу, не героически и не с чемоданом в руке. Она проснулась в шесть, после трёх часов сна, посмотрела на шесть строк в блокноте — «не допоёшь — пойдёт с тобой» — и поняла, что боится. Не так, как боялась на поле или у запертой двери, — остро, с колотящимся сердцем, — а тихо и окончательно, как боятся люди, которые наконец посчитали всё до конца и получили ответ. Ей двадцать пять лет. У неё никого нет. Её выбрали именно поэтому. И через четыре дня, в жатвенную ночь, ребёнок, который сто сорок лет поёт в чёрной земле, пойдёт за ней — потому что она его слышит.

Она не героиня. Она учительница, полтора месяца как. Она умеет переносить десяток в столбик и подбирать мелодии на фисгармонии. Она не умеет спасать мёртвых девочек из-под земли.

Но она может уехать. Уехать — и рассказать. В городке за холмами, в Стоунбридже, есть полиция. Там можно сказать: в Эшен-Холлоу шесть лет назад пропала учительница Ильза Роуэн, и вся деревня врёт, что она уехала к сестре, которой нет. Это можно проверить. Это настоящее, земное, взрослое дело — пропавший человек, а не голос в ячмене. С этим придут люди в форме, с бумагами. И Данмор, может быть, не успеет до среды.

Она оделась, взяла телефон и пошла на церковный холм.

* * *

Связь ловила у третьего надгробия слева — «Мэтью Ридли, упокой его господь, он бы смеялся», — как и говорила миссис Пелл в первый день. Мара встала у камня, подняла телефон. Одна палочка. Две. Она набрала номер полиции Стоунбриджа, который нашла ещё в августе, когда изучала окрестности, — гудок, щелчок, тишина. «Вызов завершён». Она набрала ещё раз. Гудок, щелчок, тишина. Она набрала общий номер экстренной службы. На экране появилось: «Соединение…» — и висело, висело, пока экран не погас сам.

Она написала сообщение тётке — короткое, глупое, первое за год: «Тётя Лин, это Мара. Я в деревне Эшен-Холлоу, школа. Если не напишу до пятницы — позвони в полицию Стоунбриджа, пожалуйста. Это не шутка». Нажала «отправить». Значок крутился минуту. Потом сменился красным восклицательным знаком: «Не доставлено».

Она стояла у камня Мэтью Ридли, и ей казалось, что он действительно смеётся.

На обратном пути, у калитки почты, её окликнула Сара Уэйн.

— Мисс Келлер! Вы если в город собирались — мост у мельницы размыло. Дорогу закрыли. До понедельника, говорят, а может, и дольше.

— Размыло? — Мара посмотрела на небо. Небо было ясное, чистое, синее. — Дождя не было неделю.

— Ручей поднялся, — сказала Сара Уэйн, поправляя очки. — Он у нас такой. Сам по себе поднимается. Осенью бывает.

— А автобус в понедельник?

— Ох, Дерек звонил, — сказала Сара Уэйн с сожалением. — У него сломалось что-то. До конца месяца не будет. Такая досада.

Конец месяца наступал после жатвы.

* * *

Джори нашёл её сам — вечером, в сумерках, когда она сидела на крыльце школы, глядя на выгон. Он пришёл не через выгон, а задами, и лицо у него было такое, будто он не спал так же, как она. На скуле — свежая ссадина.

— Я с матерью поругался, — сказал он, садясь рядом на ступеньку. — Первый раз в жизни по-настоящему.

— Из-за меня?

— Из-за отца. — Он потёр ссадину. — Это не она. Это я о дверной косяк, когда выходил. Хлопнул и не рассчитал. — Помолчал. — У отца спина. Совсем. Он не может стоять семь часов. Мать сказала: в среду ты встанешь на его место. Первым голосом. Наследственное место. Так положено. Данмор уже знает, всё решено.

— Ты же сказал, что у тебя нет голоса.

— Нет голоса, — сказал Джори, — это для тех, кто не должен петь. А кто должен — у того голос найдётся. Так мать говорит. — Он посмотрел на неё. — Я сказал «нет». Она сказала, что тогда отец встанет сам, и пусть у него хребет пополам, лишь бы не пустое место. Как в пятьдесят восьмом. — Он сжал руки между колен. — Мара. Они правда боятся. Ты понимаешь? Не за урожай. Они правда до смерти боятся.

— Я знаю. — Она рассказала ему про телефон, про мост, про автобус. — Я хотела уехать. В полицию. Из-за Ильзы. — Помедлила. — И потому что боюсь.

Джори долго молчал. Потом сказал:

— Через холмы есть тропа. Старая, пастушья. На Стоунбридж. Двенадцать миль, если напрямик через гребень. К рассвету дойдём до станции. Первый поезд в шесть.

— Ты со мной?

— Я с тобой, — сказал Джори просто. — Если я тут останусь, в среду я буду стоять на ступенях третьим голосом. А я не хочу. Я никогда не хотел.

* * *

Они вышли в половине двенадцатого, когда репетиция кончилась, фонари на крыльце погасли и деревня легла спать, — и пошли вверх, мимо дома Эймоса, мимо капустного огорода, по тропе, которая начиналась за последним забором и уходила на склон. Джори шёл впереди с фонарём, Мара — следом, с рюкзаком, в котором были документы, письмо Ильзы и блокнот. Чемоданы остались в квартире. Одеяло с колосьями осталось на кровати.

Поднимались долго. Тропа была крутая, каменистая, местами её почти не было видно в траве. Долина внизу становилась всё меньше, всё круглее, всё темнее — ни одного огня, только церковь белела под луной. Мара оглядывалась и считала шаги. Пятьсот. Тысяча. Тысяча восемьсот.

А потом пришёл туман.

Он поднялся снизу, из долины, — не опустился с неба, как положено туману, а именно поднялся, будто долина выдохнула, — и в несколько минут затопил склон. Луна пропала. Фонарь Джори превратился в мутное жёлтое пятно, освещавшее только его собственные сапоги. Мара взялась за его куртку сзади, чтобы не потерять.

— Тропа одна, — сказал Джори. Голос в тумане звучал глухо и близко, как в подушку. — Не собьёмся. Держись.

Они шли. Тропа всё так же поднималась — Мара чувствовала это ногами, — и всё так же шуршала трава, и всё так же скрипели камни под сапогами Джори. Они должны были уже выйти на гребень. Час прошёл, потом другой — Мара видела время на телефоне, связи не было, но часы шли.

И тогда она услышала.

Впереди, в тумане, чуть выше, кто-то тихо напевал. Без слов. Тонко, на одной ноте, а потом на другой. Мелодия была знакомая, такая знакомая, что Мара сначала не узнала её, — как не узнаёшь собственный голос в записи. Раз — зерно, и два — зерно.

Джори остановился так резко, что она ткнулась ему в спину.

— Ты слышишь? — прошептала она.

— Слышу. — Он не обернулся. — Слышу.

Голос впереди замолчал. Потом зазвучал снова — чуть левее. Будто кто-то маленький шёл перед ними по тропе, напевая, и иногда оглядывался, проверяя, идут ли за ним.

— Это она, — сказала Мара. — Она ведёт.

— Куда?

Мара не ответила. Она уже знала. «Не допоёшь — пойдёт с тобой». Ханна не будет догонять. Ханна будет вести.

Они пошли — а что ещё было делать? Стоять на склоне в тумане до утра? Голос вёл. Тропа, которая всё время шла вверх, вдруг пошла вниз — полого, мягко, — и Джори выругался шёпотом, и сказал, что так не бывает, тут нет спуска до самого гребня. Но спуск был. Трава под ногами сменилась чем-то колючим и сухим. Колосья.

Туман начал редеть. Сначала проступила луна — мутная, низкая. Потом силуэт чего-то тёмного впереди. Стена. Полстены, из грубого камня, с пустым проёмом окна. А за ней — фундамент, заросший крапивой. А дальше — серебряный ячмень, неподвижный, до самой кладбищенской стены. И над стеной — колокольня.

Они стояли среди развалин фермы Аске. На краю Тихого поля.

Голос впереди замолчал.

* * *

Они долго сидели на обломке стены, не говоря ни слова. Джори погасил фонарь. Луна вышла совсем, туман лёг в низины, и поле лежало перед ними, светлое, огромное, — и где-то в середине его, они оба знали, был чёрный круг.

— Она не отпустит, — сказал наконец Джори. — Тебя.

— Нет.

— И меня, наверное. — Он невесело усмехнулся. — Я теперь тоже слышу как следует. После той ночи на поле. Я раньше умел не слышать, а теперь не умею.

Мара смотрела на поле. Потом сказала:

— Джори. Я спрятала журнал. Мисс Грей. В фисгармонии, в классе, под крышкой, над мехами. Сверху карты.

Он повернулся к ней, и в лунном свете она увидела, как изменилось его лицо.

— Я же просил тебя не говорить.

— Я знаю. — Она не отвела глаз. — Если со мной что-то случится в среду — кто-то должен знать, где он. Там всё: Ханна, мисс Грей, тринадцать голосов в восемьдесят шестом. Это доказательство. Для полиции, для кого угодно. А кроме тебя у меня никого нет.

Это была правда, и она прозвучала не жалобно, а просто — как ответ в конце задачи.

Джори долго смотрел на неё. Потом кивнул — один раз, медленно, будто взвалил на плечи что-то тяжёлое.

— Хорошо, — сказал он. — Я знаю. Фисгармония.

Они пошли обратно через кладбище, когда небо на востоке начало сереть. У задней калитки никого не было. Деревня спала. Только в доме Данмора, за кружевной занавеской, горела лампа, — одна, на первом этаже, — и Маре показалось, что за занавеской кто-то стоит. Но, может быть, это был просто силуэт часов. Тех, что тикают в стенах в такт.