Ханна

В понедельник автобус не пришёл.

Мара знала, что он не придёт, — Сара Уэйн сказала ей, — и всё равно в семь утра вышла к каменному столбику на верху дороги и простояла там сорок минут, глядя на пустой поворот. Наверху дул ветер. Здесь, на гребне, он был настоящий — холодный, сентябрьский, пахнущий дождём, который где-то шёл, но не здесь. Мара стояла в этом ветре, как в воде, и дышала. Внизу, в долине, ячмень стоял неподвижно. Кое-где по краям полей уже желтела стерня — Гловер и Ридли косили с пятницы, — но Тихое поле за церковью было нетронуто. Его резали последним. В среду.

Она вернулась в школу к восьми, и дети уже ждали на крыльце.

Уроки шли как обычно. Она объясняла дроби — половина, четверть, — разрезая на доске нарисованный пирог, и Олли Кобб спросил, можно ли настоящий, и все засмеялись. Она читала вслух сказку про мельника и его трёх сыновей. Пиппа Уэйн не плакала. Руби Ланг нарисовала лошадь и подарила ей. Бен Хольт считал ворон. Тильда сидела за первой партой, сложив руки, и смотрела на Мару, и в глазах у неё был вопрос, который она не задавала.

Было очень трудно. Мара не знала, что будет так трудно. Стоять перед девятью детьми и объяснять дроби, зная, что их родители через два дня выйдут на крыльцо с фонарями. Зная, что мистер Данмор сказал: «Вы же знаете, кто в вашем классе считает голоса». Зная, что если она ничего не сделает — или сделает не то — Ханна пойдёт к Тильде.

На большой перемене дети выбежали на выгон. Мара осталась в классе одна.

Она сидела за учительским столом и проверяла тетради — то есть держала перед собой тетрадь Нелл Ридли и не видела в ней ни строчки. Солнце стояло высоко, било в высокие окна, и на полу лежали длинные светлые прямоугольники, и в них медленно плавала пыль. С выгона доносились крики, смех. Кто-то затянул считалку: «Раз — зерно, и два — зерно…»

В углу вздохнула фисгармония.

Мара подняла голову. Фисгармония стояла в углу, под стопкой карт, — как всегда. Никто к ней не подходил. Педали были неподвижны. Но она вздохнула — длинно, сипло, как вздыхает старый инструмент, когда в мехах шевельнётся воздух, — и на одну секунду в классе прозвучала нота. Одна. Высокая.

А потом голос.

Не из фисгармонии. Не из окна. Не с поля. Здесь. В классе. Совсем рядом, у первой парты, — там, где сидела Тильда, — тонкий, ясный, детский голос сказал, не пропел, а именно сказал, обычным человеческим голосом, немного жалобно, как говорят дети, которые долго ждали и устали ждать:

— Мисс, а когда домой?

Мара не закричала. Это было первое, что она потом вспоминала, — что она не закричала и не вскочила. Она сидела совершенно неподвижно, держа в руках тетрадь Нелл Ридли, и смотрела на пустую первую парту, залитую солнцем. Там никого не было. Совсем никого. Только пыль плавала в солнечном прямоугольнике — и в одном месте, над самой партой, плавала иначе. Медленнее. Будто кто-то дышал.

Слова. Она разобрала слова. Все три. «А когда домой?» И ещё одно, перед ними, которого не было в письме Ильзы.

«Мисс».

Ханна называла её «мисс». Как называют учительницу.

— Мисс Грей обещала, — сказал голос. Теперь чуть дальше, у окна. — Она сказала: подожди, Ханна, я приду. Я ждала. Я всё время пою, пока жду. А они замолкают. Всё время замолкают, а я одна наверху. Мне холодно наверху. — Пауза. — Вы же новая мисс? Вы пришли?

Мара открыла рот и не смогла ничего сказать. Горло сжалось так, будто его стянули верёвкой.

Ей не было страшно. Вот что было самое странное. Она ждала — все эти недели — что когда она разберёт слова, это будет страшно. Как в фильмах. Мёртвая девочка, голос из-под земли, холодные пальцы на шее. А это было не страшно. Это было — как стоять на вокзале и видеть ребёнка, который потерял маму и уже не плачет, а только спрашивает у каждого проходящего, очень вежливо, не видели ли они её. Сто сорок лет. Каждого проходящего.

В голосе не было злобы. Ни капли. Только ожидание — такое долгое, что оно стало привычкой, как дыхание.

— Ханна, — сказала Мара. Голос у неё был хриплый, чужой. — Ханна, я слышу тебя.

Пыль у окна замерла.

— Вы слышите, — повторил голос, удивлённо, недоверчиво, как будто ему сто лет не отвечали. И наверное, так оно и было. — Вы правда слышите. Мисс Роуэн тоже слышала. Но она не знала, как домой. Она стояла и плакала. Я хотела, чтобы она не плакала, и взяла немножко. Чтобы ей было тише. — Пауза. — Это плохо было?

— Ты не знала, — сказала Мара.

— Я не знала, — согласился голос. — Мисс, а вы знаете, как домой?

На выгоне дети досчитали до двенадцати. «Тринадцать — Ха…» — и смех, и визг, и топот. И голос у окна вдруг — Мара услышала это так ясно, что сердце дёрнулось, — голос засмеялся вместе с ними. Тоненько. «Ха-ха». Как они. Сто сорок лет она слышала этот смех на выгоне — и, наверное, думала, что это игра. Что они зовут её играть.

— Я знаю, — сказала Мара. — Кажется, знаю. Мне нужно ещё немного времени. До жатвы. Ты подождёшь?

Тишина. Пыль в солнечном свете медленно оседала.

— Я всегда жду, — сказал голос. Не обиженно. Просто как факт. — Только вы обещайте. Мисс Грей обещала.

— Я обещаю, — сказала Мара.

Фисгармония в углу вздохнула ещё раз — коротко, будто кто-то задел педаль, — и всё. В классе стало пусто. Не тихо — тихо было и раньше, — а именно пусто, так, как становится пусто в комнате, из которой вышел человек.

Мара сидела, пока не кончилась перемена.

* * *

Теперь она понимала. Понимала то, что знала и раньше, но знала головой, как знают правило из учебника, — а теперь знала всем телом.

Поле молчит не потому, что оно довольно. Не потому, что Ханна его убаюкала, как говорил Эзра Данмор. Поле молчит потому, что хор не даёт Ханне закончить. Каждую жатву, каждую репетицию двенадцать человек поднимают её наверх — на тринадцатую ступень, на вопрос — и оставляют там. И замолкают. И уходят. И ставят фонари на ступени до следующего раза. А она остаётся наверху, одна, с вопросом, на который никто не отвечает. И пока она спрашивает — поле слушает её. Только её. И поэтому молчит.

Это не колыбельная. Это крючок. Ребёнок, подвешенный на крючок вопроса, — чтобы земля всё время прислушивалась и не говорила сама.

«Песня никогда не меняется. Это не традиция. Это предупреждение, поставленное на повтор».

Мара записала эту фразу в блокнот, сама не зная, откуда она взялась. Потом зачеркнула слово «предупреждение» и написала сверху: «вопрос». Потом зачеркнула и это и оставила как было.

* * *

После уроков, когда дети разошлись, она вышла на крыльцо и увидела миссис Пелл.

Миссис Пелл шла через выгон к церкви с подносом в руках. Поднос был накрыт льняной салфеткой — той самой, под которой в первый вечер лежал хлеб, — и из-под салфетки торчал носик маленького чайника. Миссис Пелл шла осторожно, глядя под ноги, чтобы не расплескать, и не заметила Мару. Она обошла церковь, но не вошла в неё, а свернула за угол — к задней стене, туда, где у кладбища стоял маленький каменный дом с решётками на окнах, о котором Мара знала только, что это «старая богадельня» и что там «давно никто не живёт».

Миссис Пелл открыла дверь богадельни своим ключом — у неё были ключи от всего — и вошла. Дверь закрылась.

«Агнес носит ей обед каждый день».

Мара простояла на крыльце, пока миссис Пелл не вышла — через двадцать минут, с тем же подносом, пустым, — и не заперла дверь, и не ушла через выгон к своему дому. В окне богадельни, за решёткой, на втором этаже, на секунду мелькнуло что-то светлое. Лицо? Занавеска? Мара не была уверена.

Она вернулась в класс, села за фисгармонию и открыла блокнот на чистой странице. Расчертила пять линеек. Нот она не писала со школы, но руки помнили. Она записала седьмую песню — двенадцать ступеней вверх, так, как помнила, — и тринадцатую ноту, высокую, на которой Ханна спрашивает. А потом, медленно, нажимая на педали, подбирая звук за звуком, стала искать дорогу вниз.

Не новую мелодию. Её же строку — только в обратную сторону. Ступенька за ступенькой, как канон сворачивается, — но не обрываясь, а сходя. Тринадцать. Двенадцать. Одиннадцать. И так до первой ноты, с которой начинает Уолтер Фенн. Домой.

Это заняло весь вечер. Когда стемнело и в десять ударил колокол, у неё на странице была записана строка — шесть тактов, — которая начиналась там, где обрывалась Ханна, и кончалась там, где начинался хор. Мара сыграла её один раз, очень тихо, почти без воздуха в мехах.

Фисгармония вздохнула ей в ответ. Хотя Мара уже сняла ноги с педалей.