Глава 1. Холм

Катерина пришла за ними после обеда, когда жара загнала всю деревню в тень и улицы вымерли, как в полдень на картине.

Она стояла у калитки в сандалиях и простой хлопковой юбке, с кувшином воды в руке, и вид у неё был решительный и немного виноватый. Клэр заметила это сразу, как замечают сбой в привычной мелодии. Девушка избегала смотреть на Яниса.

— Я хочу показать вам кое-что, — сказала она. — Ему. И всем. Это недалеко.

— Что? — спросил Ник.

— Лучше увидеть.

Янис сидел в тени виноградной лозы, положив ладони на трость, и дремал. Услышав голос, он открыл глаза.

— Куда?

— На холм, — тихо сказала Катерина. — Где был ваш дом.

Тишина была долгой. Янис выпрямился, провёл ладонью по лицу, словно стирая с него сон. Потом кивнул.

— Веди.

Они пошли гуськом, по узкой тропе, которая вилась между каменными оградами и колючими зарослями. Тропа поднималась круто, и Клэр то и дело оглядывалась на свёкра. Он шёл с трудом, останавливаясь, но не позволял себе помощи. Ник вёл его на расстоянии вытянутой руки, готовый подхватить. Димитрис нёс воду. Элли замыкала шествие, поглядывая на часы в телефоне.

Они вышли на открытое место. Склон здесь распахивался широко, полого, и на его верхней границе, на фоне неба, чернели деревья. Старые, огромные, с кронами, похожими на тучи. Много, не меньше трёх десятков. Они росли неровными рядами, цепляясь корнями за красноватую землю, и между ними сверкали пятна белого камня.

Но между людьми и деревьями стоял забор.

Он был не старый, не деревенский, а новый, из металлической сетки на бетонных столбах, высотой в два человеческих роста. Сверху шла колючая проволока. Через равные промежутки висели таблички: жёлтые, с красной надписью по-гречески и по-английски. Клэр прочитала: «Частная собственность. «Эгейский залив», отели и курорты. Вход воспрещён. Строительная площадка».

— Эгейский залив, — тихо сказал Ник.

— Да, — отозвалась Катерина. — Те самые.

Янис стоял у сетки. Не двигался. Смотрел на таблички, на деревья за ними, на красную землю. Лицо его оставалось спокойным, но костяшки пальцев на трости побелели.

— Они купили верхний участок, — продолжала Катерина. Голос её дрожал. — Он ваш был. До семьдесят девятого. Потом банк забрал, потом перепродавали по кругу, а в прошлом году компания собрала все куски. Хотят строить гостиницу. На сто двадцать номеров. С бассейном.

— Но это не ваша земля, — сказала Клэр. — Ваша вот эта, внизу. Двести четырнадцатый.

— Наша, — кивнула Катерина. — Ниже. И её они хотели тоже. Помните, предлагали шестьсот сорок тысяч? Дед отказал, и вы отказали. Но верхний участок уже был у них. Им нужна была только подпись.

— Какая подпись? — спросил Ник.

Катерина замолчала. Посмотрела на брата. Димитрис вздохнул и поставил воду на землю.

— Когда вы в марте подписывали передачу, — сказал он по-английски, медленно, — нотариус дал вам пакет документов. Помните? Среди них был один… Юристы компании просили. Там все наследники прежних владельцев отказывались от притязаний на верхний участок. Формальность. Для закрытия старых споров. Ваш отец подписал. Он сказал, что это руины, что ему всё равно.

Клэр почувствовала, как внутри что-то холодеет.

— Он не читал, — тихо сказал Ник. Это был не вопрос.

— Читал, — донеслось от забора.

Все повернулись. Янис стоял, держась за сетку, и смотрел прямо перед собой.

— Читал, — повторил он. — Не всё. Но главное прочитал. Там написано: «Отказываюсь от всех притязаний». Я знал, что подписываю.

— Пап, — сказал Ник.

— Я думал, это бумага. — Янис не оборачивался. — Просто бумага. Мы в Америке всю жизнь подписываем бумаги. Подписал — и забыл. Я не думал, что она окажется забором.

Клэр вдруг ясно увидела, как всё сошлось. Март, сырой день, кухня на Мейн-стрит, ворох документов, стопки подписей под лампой, усталые лица. Нотариус торопился, Янис торопился, все торопились. Они спасали «Оливковый стол», боролись с Далтоном, решали, как собрать восемьдесят тысяч. Никто не смотрел на последнюю страницу в пачке. Бумага, подписанная в Огайо, на другом конце земли, за два месяца до торгов, отняла у человека последнее, что у него было: право сказать «это моя земля».

Она взяла Ника за руку. Он ответил рукопожатием, не отводя глаз от отца.

— Идёмте, — сказала Катерина. — Там есть проход. Охранник знакомый. Он пустит нас на полчаса.

Они прошли вдоль сетки метров сто, до места, где забор прерывался воротами из тех же металлических прутьев. У ворот на складном стуле сидел пожилой сторож в синей форме, с радиоприёмником на коленях. Увидев Катерину, он вздохнул и махнул рукой. Ворота отворились со скрипом.

— Полчаса, — сказал он по-гречески, а Димитрис перевёл. — Не больше. И ничего не трогать.

Они вошли.

Внутри пахло по-другому. Сильнее. Горячая красная земля, прелая листва, смола, что-то острое и родное, что Клэр не умела назвать. Деревья стояли вокруг, как старики на поминках. Корни их, огромные, выступали из земли серыми волнами. Стволы были такой толщины, что их не обхватили бы и трое. Многие раздвоены, расколоты изнутри, но живы: на ветках зеленели мелкие твёрдые оливки.

— Им по тысяче лет, — тихо сказала Катерина. — Говорят, одно посажено ещё при венецианцах.

— А сколько осталось? — спросил Ник.

— Месяц. Может, меньше. Бульдозеры придут в сентябре. Уже привезли технику к ограде.

Клэр обернулась. За оградой, на пустыре у дороги, стояли три жёлтые машины с огромными ковшами, пока безмолвные, накрытые брезентом.

Янис шёл по траве между стволами, опираясь на трость. Медленно, словно по храму. Клэр смотрела, как он останавливается у первой оливы, кладёт ладонь на кору и стоит так, закрыв глаза. Потом шагает к следующей. Касается. Идёт дальше. Он не говорил. Не оглядывался. Он здоровался.

Она достала блокнот. Рука не слушалась. Она заставила себя нарисовать контур дерева, потом ещё одно. Но все линии выходили кривые, торопливые. Рисунок не желал рождаться.

Ник подошёл и встал рядом.

— Не получается?

— Нет.

— Не страшно.

— Страшно. — Она закрыла блокнот. — Ник, мы же все там были. Мы все сидели за тем столом в марте. И никто не посмотрел на эту страницу.

— Я знаю.

— Это не только его вина.

— Знаю. — Он смотрел на отца. — Это я должен был прочитать.

— Ты?

— Это я не спрашивал сорок лет. Если бы я хоть раз спросил: «Папа, что там, на Крите?» Если бы хоть раз спросил про брата. Может, он не молчал бы так долго. Может, подпись не стала бы последней.

Клэр хотела возразить, но Янис уже дошёл до дальнего края рощи, где стояло самое старое дерево, огромное, с дуплом, в котором мог бы спрятаться ребёнок. Он остановился и опустил трость. Потом медленно, со стоном, опустился на колени в траву. Что-то лежало там, в корнях, у самой земли.

Темное, плоское, широкое.

Клэр сначала не поняла, что это. Подумала: валун. Потом различила форму: ровный параллелепипед, выщербленный временем, с углублением посередине, протёртым тысячами шагов. Порог. Каменный порог дома, которого не было.