Вежливый отказ

К пятнице Мара спросила ещё троих, и все трое ответили ей одно и то же.

Генри Кобб, взвешивая для неё сыр, сказал, не поднимая глаз от весов: «Двенадцать, мисс. Всегда двенадцать, с дедов ещё». Сара Уэйн, передавая через калитку письмо — первое письмо, которое Мара получила в Эшен-Холлоу, напоминание из банка о долге, — сказала: «Долина, милая. Здесь всё звучит дважды». А Томас Ридли, хозяин «Снопа», когда Мара зашла к нему вечером выпить сидра и как бы невзначай упомянула седьмую песню, протёр стойку, хотя она была совершенно сухая, и сказал: «Вам бы с мистером Данмором поговорить. Он у нас по истории».

Ни один не удивился вопросу. Вот что было странно. Никто не переспросил: «Тринадцать? Как это?» Никто не засмеялся. Все трое отвечали так, словно вопрос был им знаком, словно они давно ждали, что кто-нибудь его задаст, и приготовили ответ, — и ответ был гладкий и вежливый, как хорошо обструганная доска, и так же, как доска, не давал зацепиться.

Мистер Данмор пригласил её сам. В пятницу вечером в её почтовом ящике лежала записка на плотной кремовой бумаге, всё тем же красивым почерком: «Мисс Келлер, не окажете ли честь выпить со мной чаю в субботу, в четыре? Буду рад рассказать вам о нашем приходе. О. Д.» Мара прочитала её трижды. Ей хотелось думать, что миссис Пелл рассказала ему о разговоре за завтраком и что он хочет всё объяснить. Ей хотелось этого так сильно, что она сама себе не поверила.

* * *

Дом мистера Данмора стоял за церковью, у самого кладбища, — высокий, узкий, серого камня, с садом, в котором не было ни одного сорняка. Внутри пахло воском и старой бумагой. В гостиной тикали часы, несколько штук, и тикали они не вразнобой, а точно в такт, так что казалось, будто тикают одни огромные часы, спрятанные в стенах.

Он налил ей чаю из серебряного чайника, подвинул тарелку с тонкими бисквитами и начал рассказывать.

Он рассказывал три часа. Позже, вспоминая этот вечер, Мара не могла не восхищаться тем, как он это делал. Он рассказал ей о норманнской купели в церкви и о том, как её прятали от солдат во время какой-то войны. О том, как в восемнадцатом веке местный викарий поссорился с епископом и тридцать лет служил в амбаре. О том, что фамилия Ридли записана в приходских книгах с тысяча шестьсот девятого года, а Гловеры пришли позже, «всего-то» в семнадцатом веке. Он рассказал о почве — о том, что она здесь тяжёлая, глинистая, и что долина когда-то была болотом, и что первые поселенцы осушали её сорок лет. Он рассказал о ячмене, о том, почему здесь сеют именно его, и о том, что последний сноп в Эшен-Холлоу всегда режут на одном и том же поле, за церковью, и называют его «Тихое поле».

Он говорил хорошо: негромко, точно, с сухим юмором. Он был, Мара не могла этого не признать, интересным человеком. И всё время, пока он говорил, она ждала, когда он дойдёт до хора, — а он не доходил.

— А хор? — спросила она наконец, когда часы пробили шесть и он сделал паузу, чтобы подлить ей чаю. — Откуда эти песни? Их кто-то написал?

— Ах, хор. — Он улыбнулся, как улыбаются ребёнку, который задал вопрос, на который нет ответа, — терпеливо и с нежностью. — Эти песни очень старые, мисс Келлер. Их пели всегда. Я пою их — то есть дирижирую ими — сорок лет, мой отец дирижировал до меня, его отец до него. Никто из нас не задавался вопросом, кто их написал. Это всё равно что спрашивать, кто придумал жатву.

— Но почему семь песен? Почему в семь часов?

— Потому что так было всегда. — Он поставил чайник. — Видите ли, мисс Келлер, в городе принято всё объяснять. Это хорошая привычка, я её уважаю. Но традиции не объясняют. Их хранят. Объяснение — это, если позволите, такой способ избавиться от вещи: объяснил, понял, отложил. А у нас нет лишних вещей, чтобы их откладывать.

Это было сказано так мягко и так разумно, что Мара почувствовала, как краснеет, — словно она пришла в гости и спросила, сколько стоила мебель.

— Простите, — сказала она. — Я не хотела…

— Вам незачем извиняться. Вы учительница. Вам положено задавать вопросы. — Он отпил чаю. — А вы, мисс Келлер? Расскажите о себе. Откуда вы? Родители живы?

И она рассказала. Она потом не могла понять, как это вышло. Она рассказала ему про маму, и про девятнадцать дней, и про тётку, которая присылает открытки на Рождество. Про долг за учёбу и про то, что она будет выплачивать его до тридцати восьми. Про человека, который ушёл в марте и забрал кофемашину, — и мистер Данмор засмеялся, коротко и искренне, и сказал: «Варвар». Она рассказала больше, чем рассказывала кому-либо за последние два года, а он слушал, кивал, подливал чай, и часы в стенах тикали в такт.

Только когда она уже стояла в прихожей, надевая пальто, он сказал, подавая ей шарф:

— В долине звуки обманывают, мисс Келлер. Особенно ночью. Особенно когда человек устал и только что переехал. Я бы не стал придавать этому значения.

Она подняла на него глаза. Он смотрел на неё сверху, вежливо и доброжелательно.

— Чему? — спросила она.

— Ничему, — сказал мистер Данмор и открыл перед ней дверь. — Ничему, мисс Келлер. Спасибо, что пришли. Детям очень повезло.

Она шла домой мимо кладбища и только у калитки школы поняла, что за три часа он не задал ей ни одного вопроса о хоре — и ни разу не спросил, о чём именно она говорит. Он просто знал.

* * *

В воскресенье после службы её догнал Джори.

Он шёл за ней от церкви до самой школы, на расстоянии, и догнал только у калитки, будто не хотел, чтобы видели, что он её догоняет. Он был в чистой рубашке, без опилок, и выглядел от этого моложе и растеряннее.

— Ты была у Данмора, — сказал он. Не спросил.

— Здесь все всё знают, да?

— Здесь все всё видят. Это не одно и то же. — Он посмотрел на церковь, потом на неё. — Мара. Слушай. Я скажу тебе одну вещь, а ты не спрашивай почему.

— Хорошо.

— Не считай то, что тебе не нужно.

Он сказал это тихо и быстро и тут же отвернулся, будто сказал лишнее. Но Мара успела увидеть его лицо, — и лицо это было не лицом человека, который даёт добрый совет новенькой, — а лицом человека, который сам однажды посчитал и с тех пор помнит результат. Она узнала это выражение. Она видела его в зеркале в те девятнадцать дней.

— Джори, — сказала она. — Сколько их?

— Двенадцать, — сказал он. — Их двенадцать, Мара.

И ушёл, не оглядываясь, через выгон, к дому Феннов.

* * *

В понедельник, на большой перемене, дети играли на выгоне в салки.

Мара стояла у школьного крыльца с чашкой чая и смотрела, как они встают в круг, чтобы выбрать водящего. Тильда Бранд, как самая старшая, стояла в центре и тыкала пальцем в каждого по очереди, считая. Это была считалка, и Мара, которая выросла в городе, где считалки были другие, прислушалась.

— Раз — зерно, и два — зерно, — выпевала Тильда, и палец её шёл по кругу, — три — в колодце темно. Четыре — межа, пять — сноп, шесть — свеча, семь — гроб…

Пиппа Уэйн хихикнула на слове «гроб», и Арчи шикнул на неё.

— Восемь — колокол, девять — дым, десять — встали над ним. Одиннадцать — в ряд. Двенадцать — молчат.

Палец Тильды остановился на Бене Хольте.

— Тринадцать — Ха…

И все засмеялись. Все сразу, как по команде, — «ха-ха!» — и бросились врассыпную, визжа, а Бен Хольт, на котором остановился палец, остался водить, хотя считалка была не досчитана, и погнался за близнецами, и игра пошла. Тильда не побежала. Она осталась стоять в центре пустого круга и смотрела на свой палец так, словно он только что сделал что-то, чего она не ожидала.

После перемены, на уроке чистописания, когда дети склонились над тетрадями, Мара услышала, как Тильда, не поднимая головы, шёпотом повторяет считалку — снова и снова, до двенадцати. «Одиннадцать — в ряд. Двенадцать — молчат». И каждый раз, доходя до тринадцати, останавливается, как будто натыкается на стену, и начинает сначала.

— Тильда, — тихо позвала Мара, подойдя к её парте. — Как там дальше? После «тринадцать»?

Тильда подняла голову. Глаза у неё были светлые и очень серьёзные.

— Там дальше нет, мисс, — сказала она. — Там все смеются и бегут. Так положено.

— А кто тебя научил?

— Все знают, — сказала Тильда. И потом, помолчав, ещё тише, так тихо, что Мара едва расслышала: — Бабушка говорит, раньше было дальше. Только бабушка старая. Она много чего говорит.

Мара вернулась к учительскому столу, открыла блокнот и записала считалку целиком, от «раз — зерно» до «тринадцать — Ха». Последнее слово она подчеркнула. Не «ха», как смех. «Ха» с большой буквы, как начало имени, — потому что Тильда, она была уверена, произнесла его именно так.