Счёт

Неделя прошла так, как, наверное, и должна проходить первая неделя на новом месте: быстро и медленно одновременно. Мара узнала, что Пиппа Уэйн плачет только по утрам и только первые полчаса, а потом становится самым весёлым ребёнком в классе. Что Бен Хольт не смотрит в окно, а считает ворон на церковной крыше и записывает их на последней странице тетради, столбиками, по дням. Что близнецы Гловеры умеют разговаривать, не открывая рта, и делают это на всех уроках. Что яйца от Фенн приходят каждое утро в корзинке на крыльце, тёплые, и что корзинку надо оставлять на том же месте, иначе на следующий день яиц не будет. Что в лавке Кобба ей отказываются давать сдачу, а потом Олли Кобб приносит эту сдачу в школу в бумажном кулёчке и кладёт ей на стол вместе с яблоком.

Она узнала, что деревня встаёт в пять, ложится в девять и что в девять пятнадцать в Эшен-Холлоу не горит ни одного окна, кроме окна в «Снопе» и её собственного.

И она узнала, что хор поёт не только по четвергам.

В среду вечером, когда она проверяла тетради, с церковного крыльца донеслось пение — негромкое, без колокола, без фонарей. Мара подошла к окну. На ступенях стояли трое: миссис Пелл, Элис Кобб и кто-то третий, в темноте не разобрать. Они пели одну и ту же фразу, снова и снова, будто разучивали. Потом замолчали и разошлись. Мара спросила об этом утром у Нелл Ридли — та всегда всё знала, потому что в «Сноп» приходили все, — и Нелл объяснила с важностью десятилетнего человека, которому доверили взрослую тайну:

— Это они репетируют. Раньше же жатва. В этом году рано начали. Папа говорит, совсем рано, никогда так рано не было.

— А почему рано?

Нелл пожала плечами.

— Мистер Данмор так сказал.

* * *

В четверг Мара не стала зажигать свет.

Она поужинала в сумерках, вымыла тарелку, придвинула стул к окну и села, положив на колени блокнот и карандаш. Она чувствовала себя немного глупо, как человек, который сел караулить зубную фею, и говорила себе, что это просто интерес — профессиональный, можно сказать, интерес учительницы к местной культуре. Она могла бы использовать это на уроках. Народная песня. Фольклор. Дети бы рассказали, что знают.

В десять ударил колокол.

Хор вышел, как и в прошлый раз, по одному, и выстроился на ступенях в два ряда лицом к полям. Фонари встали на ступени. Мара посчитала фонари — двенадцать — и перевернула блокнот, чтобы считать другое.

Она уже знала их всех по именам. Знала, где кто стоит, потому что в воскресенье, на службе, они стояли в том же порядке: в верхнем ряду женщины, в нижнем — мужчины, а Элис Кобб, самая молодая, с краю, у колонны. Она знала их голоса. Голос миссис Пелл, высокий и чуть дребезжащий, как ложечка в стакане. Глубокий бас Уолтера Фенна. Голос Элис, светлый и неуверенный, который всё время немного опаздывал. Голос Сары Уэйн, почтальона, мягкий и плоский, без вибрато. Она сидела и мысленно раскладывала голоса по лицам, как раскладывают пасьянс.

Первые шесть песен прошли быстро, без остановок, одна за другой. Это была, поняла Мара, сокращённая репетиция — в жатвенную ночь, как сказала Нелл, они будут петь по песне в час, с десяти вечера и до четырёх утра, по одной, с паузой, а сейчас прогоняли всё подряд. Мелодии были похожи, но не одинаковы. Слова — она начинала их различать — были простые и непонятные одновременно: что-то про межу, про сноп, про колодец, про то, что «зерно легло, и ты ложись». Она записывала обрывки.

Седьмая песня началась иначе.

Мистер Данмор поднял руку и задержал её в воздухе дольше обычного. А потом, вместо того чтобы вступить всем вместе, хор начал по одному. Сначала один голос — Уолтер Фенн, низко, медленно, одна строка. Потом к нему присоединился второй, со второй строкой, а первый продолжал своё. Потом третий. Это был канон, поняла Мара, — как «Братец Яков» в школе, когда каждый ряд вступает по очереди, — только медленный, тяжёлый, и голоса не повторяли друг друга, а складывались, как камни в стену.

И это было счастье. Потому что так их можно было посчитать.

Она загибала пальцы. Первый — Уолтер. Второй — Питер Хольт, кузнец, низко и хрипло. Третий — Генри Кобб. Четвёртый — Сайрус Гловер. Пятый — Томас Ридли. Мужчины кончились, вступили женщины. Шестой — Марта Фенн, альт. Седьмой — Бетти Гловер. Восьмой — Хелен Бранд. Девятый — Джоан Ланг. Десятый — Сара Уэйн, плоский мягкий голос. Одиннадцатый — миссис Пелл, ложечка в стакане. Двенадцатый — Элис Кобб, как всегда, чуть позже, чем надо.

Двенадцать. Мара перевела дыхание.

И тогда вступил тринадцатый.

Он вошёл в песню точно в свой такт, ни на долю секунды не опоздав, — тонкий, высокий, совершенно ясный голос, без дыхания и без усилия, как звук, который издаёт мокрый палец, если провести им по краю стакана. Детский. Он пел тринадцатую строку, и строка эта была другая, не такая, как у остальных, — Мара не разобрала слов, но услышала, что мелодия у него поднимается там, где у всех опускается, словно он задаёт вопрос. Голос держался внутри хора, плотно, как нитка в ткани, и всё же отдельно. Он не шёл с крыльца. Мара отчётливо слышала это: все двенадцать голосов шли со ступеней, а тринадцатый — откуда-то из-за церкви, оттуда, где начинались поля. Словно кто-то стоял в ячмене, в темноте, и пел вместе со всеми.

Она посмотрела на крыльцо. Двенадцать фонарей. Двенадцать лиц, освещённых снизу. Мистер Данмор с поднятой рукой. Никто не обернулся. Никто не пошевелился. Они пели, глядя прямо перед собой, на поля, и лица у них были спокойные и сосредоточенные, как у людей, которые делают привычную работу.

А потом канон начал сворачиваться. Голоса уходили в обратном порядке, по одному. Элис Кобб замолчала первой. Потом миссис Пелл. Потом Сара Уэйн. Мара считала, сжав карандаш так, что он хрустнул. Одиннадцать. Десять. Девять. Восемь, семь, шесть — женщин не стало. Пять, четыре, три, два — мужчины. Один — Уолтер Фенн, низко, медленно, последняя строка.

Уолтер замолчал. Мистер Данмор опустил руку.

И тринадцатый голос допел. Один, в полной тишине, в которой даже ветер стих, — один слог, долгий, тонкий, поднимающийся вверх, как вопрос, на который никто не собирается отвечать. И оборвался.

На крыльце кто-то кашлянул. Хор разобрал фонари и ушёл в церковь.

Мара сидела в темноте с блокнотом на коленях. Потом включила настольную лампу, повернув её к стене, и посмотрела, что она записала. Она записала: «13». Цифра была обведена несколько раз, так сильно, что бумага прорвалась. Ниже стояло: «12 имён», и это тоже было обведено.

Она легла и долго не спала, и было ей не страшно — это она отметила с удивлением, — а скорее неловко, как бывает, когда видишь что-то, чего не должен был видеть, и не знаешь, говорить ли хозяевам. Тринадцать голосов. Двенадцать имён. Должно быть простое объяснение. Кто-то тринадцатый, кто стоит не на крыльце — может быть, старик, который больше не может подниматься по ступеням, может быть, ребёнок, которого ещё не вписали на доску. Утром она спросит, и ей объяснят, и она посмеётся над собой.

Утром миссис Пелл пришла с яйцами.

Она всегда приносила их сама, хотя корзинку оставляла Марта Фенн, — заходила на минутку, «посмотреть, как вы тут». Мара налила ей чаю. Они поговорили о погоде, о том, что Пиппа Уэйн перестала плакать, о пироге, который миссис Пелл собиралась печь к субботе. А потом Мара сказала, легко, будто между прочим:

— Я вчера слушала хор. Это было прекрасно. Особенно седьмая песня, где вступают по очереди.

Лицо миссис Пелл просияло.

— Правда? Ох, я так рада. Мы так стараемся.

— Я даже посчитала голоса, — сказала Мара и улыбнулась, чтобы было понятно, что это шутка. — Мне показалось, что их тринадцать.

Миссис Пелл продолжала улыбаться. Улыбка осталась ровно такой же, какой была, — ни на миллиметр не сдвинулась, не дрогнула, — только глаза перестали в ней участвовать. Они смотрели на Мару внимательно и пусто, как смотрят на почтовую марку, проверяя, не поддельная ли.

— Ох, вы считали! — сказала миссис Пелл. — Как мило. Нет-нет, милая, нас двенадцать, вы же видели доску. Это, наверное, Элис. У неё голос двоится, она молоденькая, не умеет его ещё держать. Мистер Данмор всё с ней бьётся. — Она взяла чашку обеими руками. — Ещё чаю? Нет, нет, сидите, я сама.

Она сама налила себе чаю, хотя чай у неё ещё был, и выпила его очень быстро, и встала, и сказала, что ей пора — пирог, Кобб, столько дел. У двери она обернулась, натягивая перчатки.

— И, милая, — сказала она. — По четвергам лучше задёргивайте шторы. Свет из окна, знаете ли, мешает поющим. Они сбиваются.

— Я не включала свет, — сказала Мара.

Миссис Пелл посмотрела на неё. Перчатка была натянута наполовину.

— Задёргивайте всё равно, — сказала она очень мягко и ушла, оставив на столе корзинку для яиц, за которой никогда раньше не забывала вернуться.