Второй раунд

В среду утром Ривермонт не стал изображать ничего драматического. Небо было серым и ровным, как лист бумаги, на реке стоял туман, а на тридцать первом этаже «Кэдмон-Плаза» пахло кофе и полиролью. Лена вошла в кабину переводчиков в восемь пятьдесят, надела наушники, проверила микрофон и по привычке коснулась пальцами бабушкиной шали, которую в последний момент накинула поверх костюма.

Рядом сидел Пол Ингрэм. Он вызвался быть запасным: на случай, если что-то пойдёт не так, она не окажется одна. Он молчал, но каждые две минуты тихо, чтобы не слышал даже микрофон, проверял, на месте ли блокнот у неё на коленях.

За стеклом Джейк возился с пультом. Рядом с основным мерцал второй, мейблин, резервный, и на нём горела маленькая красная лампочка, которую он называл «детектором». Он поймал взгляд Лены, поднял брови, потом большой палец. Она кивнула.

В зале собирались участники. Холлоуэй вошёл ровно в девять двадцать, безупречный, в сером костюме, с идеальной улыбкой. За ним шёл Лэнгли, неся папку, как больного ребёнка. Потом юристы, помощники, секретари. Влчек появился в девять тридцать пять, тяжёлый и сосредоточенный, в старомодном пиджаке с заплатками на локтях. Он заметил Лену сквозь стекло, и она увидела, как у него дрогнули усы.

Эшби пришёл последним. Он шёл не торопясь, в коричневом пальто, которое повесил на спинку стула, и нёс в руке небольшой чёрный кейс с красной полосой. Он поставил его под стол, у ножки стула, и сел, аккуратно сложив руки.

Дана, которая устроилась на галерее для гостей, едва заметно кивнула Лене. На заднем ряду, в углу, сидел человек с усами цвета пепла и делал вид, что читает газету.

— Начинаем, — сказал Холлоуэй. — Господа, хорошее утро для хорошего дела.

Заседание шло гладко. Первые сорок минут обсуждали второстепенные пункты: сроки поставок, патентные поправки, график инспекций. Лена переводила автоматически, не думая, и чувствовала, как в голове её раскладываются две линии: одна, на поверхности, быстро рождала слова, другая, глубже, слушала. Она слушала зал. Слушала дыхание Эшби, ровное, слишком ровное. Слушала скрип стула Холлоуэя. Слушала шорох бумаг.

В десять тридцать одну Влчек глубоко вздохнул и сказал по-чешски:

— Теперь о деньгах. Аванс в восемнадцать миллионов будет перечислен в течение тридцати дней после независимой проверки завода. Это моё условие, и оно не меняется.

Лена знала, что сейчас произойдёт. Она почувствовала это не слухом, а кожей, той частью профессии, которой не учат в университете. Её рот уже складывал английскую фразу, и в этот же момент в наушниках что-то щёлкнуло.

— …Аванс будет перечислен в течение тридцати дней после независимой проверки завода, — произнесла она.

Красная лампочка на пульте Джейка вспыхнула.

И в зале заговорили два голоса.

Первый принадлежал Лене, живой, чуть охрипший, с лёгким американским «р»: он как раз заканчивал фразу про независимую проверку. Второй был её же, но ровный, нарисованный, с идеально одинаковыми вдохами:

«Подтверждаем немедленный перевод аванса в день подписания, без условия аудита завода».

Динамики выдали обе фразы разом. Они накладывались, спорили, ломали друг друга, как два оркестра, играющих разные мелодии в одном зале. Люди замерли. Юрист Холлоуэя выронил ручку. Секретарь вскинула голову. Влчек, не понимавший английского, но услышавший подряд два одинаковых женских голоса, медленно поднялся.

Эшби не шелохнулся. Только пальцы, лежавшие на столе, чуть дрогнули.

Лена сняла наушники. Она знала, что делать, потому что репетировала это всю ночь. Но когда пришло время, все отрепетированные слова вылетели из головы, и осталось только то, что было настоящим.

Она нажала кнопку микрофона. Динамики в зале послушно ответили её голосом, ровным и спокойным, без привычной «переводческой» интонации.

— Меня зовут Лена Врабек. Я переводчица. И то, что вы сейчас слышали во второй раз, не мой голос.

В зале стало так тихо, что слышно было, как гудит кондиционер.

— Господин Влчек сказал, что аванс будет перечислен в течение тридцати дней после независимой проверки завода. Это я перевела. Это записано. Вторая фраза была сгенерирована машиной. Кто-то взял записи моего голоса и научил программу говорить моими словами то, чего я никогда не говорила.

Она повторила то же самое по-чешски. Медленно, чётко, каждое слово как камень. Влчек стоял, опираясь кулаками на стол, и смотрел на неё с выражением, которое Лена потом долго вспоминала: смесью гордости и тревоги.

— Эта подмена, — продолжила она по-английски, — произошла и в прошлую среду. В записи появилось предложение об отказе от права на возврат аванса. Его не было в речи мистера Влчека. Его не было в моём переводе. Оно было вставлено.

— Это абсурд! — выкрикнул Лэнгли, вскакивая. — Мистер Холлоуэй, я требую остановить заседание! Эта женщина отстранена, она нарушает регламент…

— Сядьте, — сказал Холлоуэй.

Все повернулись к нему. Он сидел, не двигаясь, и лицо его изменилось: из ироничного стало серым. Он смотрел не на Лену, а на динамик, из которого только что прозвучал голос, одобривший сделку, о которой он до этого дня считал себя единственным выгодоприобретателем.

Впервые Мэттью Холлоуэй не поправил манжету.

— Кто, — тихо произнёс он, — это сделал?

Тишина длилась секунду. Другую. На третьей Джейк Сайкс, стоявший у пульта за стеклом, нажал кнопку. В зале на большом экране вспыхнула спектрограмма.

— Позвольте объяснить, — сказал он в микрофон. — Синтезированный голос оставляет метку на частоте девятнадцать килогерц. Вот она. — Он показал на тонкую светлую полосу. — Человеческое ухо её не слышит, но прибор видит. Эта же метка есть в записи прошлой среды. Она есть в двух других записях, в Сиэтле и июльской встрече с «Нордфлоу». Всё это можно проверить. А источник сигнала… — он помедлил. — Передатчик находится в этом зале. Менее чем в пятнадцати метрах от пульта.

Он перевёл взгляд. Все остальные тоже.

Эшби медленно убрал руки со стола. Он выглядел, как человек, которого застали в пустом доме, где он тайком складывал чужие вещи.

— Кейс с красной полосой, — сказала с галереи Дана. Голос у неё дрожал, но звучал отчётливо. — Он под столом. У ножки стула мистера Эшби.

Эшби поднял голову и посмотрел на неё. Никакой злости, никакого удивления. Только долгая, усталая нежность, с какой смотрят на ребёнка, который в конце концов сказал правду.

— Спасибо, Дана, — тихо произнёс он.

С заднего ряда поднялся Харрис. Газета выскользнула у него из рук и тихо упала на пол.

— Прошу всех оставаться на местах, — сказал он, и усы его дрогнули. — Детектив Фрэнк Харрис, полиция Ривермонта. Мистер Эшби, пожалуйста, не вставайте. И положите руки, где я их вижу.

— Я не собираюсь бежать, детектив, — сказал Эшби. — Мне шестьдесят три года.

— Всё равно.

Он наклонился, поднял кейс и, прежде чем кто-то успел шагнуть, поставил его на стол, перед собой. Щёлкнули замки. Лена увидела внутри аккуратные ряды проводов, маленький чёрный блок, мигающие огоньки. Всё помещалось в объёме обувной коробки.

— Это он, — сказал Эшби. — Нужный вам прибор. Выключаю.

Он нажал кнопку, огоньки погасли, и в зале наконец стало по-настоящему тихо.

Лена сидела в кабине, не снимая наушников, хотя в них уже ничего не звучало. Ей вдруг стало холодно. Она поняла, что только сейчас, в этой тишине, начала дрожать: мелко, беспомощно, как после долгого бега. Рядом Пол положил ладонь ей на плечо и ничего не сказал.

А за стеклом Джейк уже шёл к ней, огибая стулья, не обращая внимания ни на крики Лэнгли, ни на шум в зале. Он не дошёл: между ними встал Влчек. Тяжёлый, седой, с красным от волнения лицом.

— Паненко, — сказал он по-чешски, глядя на Лену через стекло. — Вы пришли, как обещали. Теперь мне хочется услышать, что ещё вы мне должны рассказать.

Лена открыла дверь кабины. Встала. Колени подогнулись, но она устояла.

— Всё, пане Влчеку, — сказала она. — И, кажется, вам придётся сесть, чтобы выслушать.