Предложение

Грэм Лэнгли пришёл в воскресенье в десять утра, и по тому, как он стоял на пороге с папкой под мышкой, Лена сразу поняла: он уверен, что его ждали.

— Мисс Врабек. Простите за беспокойство в выходной. Мистер Холлоуэй считает, что вопросы такого рода лучше решать без промедления.

— Вопросы какого рода?

— Деликатные.

Он прошёл в гостиную, не снимая перчаток, осмотрел бабушкину шаль на спинке кресла, стопки блокнотов на журнальном столике, лист бумаги с квадратами и красными вопросительными знаками, и Лена вдруг пожалела, что не убрала всё это в шкаф. Лэнгли не стал читать. Он просто посмотрел, мельком, как смотрят на витрину, и сел на краешек дивана.

— У меня для вас предложение, — сказал он. — Очень выгодное. Я хотел бы, чтобы вы выслушали его до конца.

— Я привыкла слушать до конца. Профессия.

Он открыл папку и достал два листа, скреплённых степлером. На верхнем крупными буквами значилось: «Заявление о непреднамеренной ошибке при устном переводе».

— Здесь всё просто, — пояснил Лэнгли. — Вы подтверждаете, что в среду при переводе фразы о возврате аванса допустили неточность, вызванную усталостью. Никакого умысла, никакого сговора. Просто человеческий фактор. «Клинтех» принимает ваши извинения и отказывается от любых претензий. Мистер Холлоуэй готов даже оформить вам компенсацию за моральный ущерб. Пятнадцать тысяч долларов.

— За что компенсацию?

— За неудобства.

Лена взяла листы и прочитала. Двенадцать абзацев канцелярского вежливого яда. «Я, Елена Врабек, признаю…» «Я подтверждаю, что…» «Я не имею претензий…» Из каждой строки сочилась такая уверенность в её слабости, что захотелось вернуть бумагу, как возвращают чужой ужасно приготовленный суп.

— Если я подпишу, — медленно сказала она, — вся эта история будет считаться моей ошибкой.

— Именно.

— А настоящий виновник останется на свободе.

— Мисс Врабек, — мягко сказал Лэнгли, — я юрист, а не детектив. Моё дело оберегать клиента. Если вы убеждены, что запись подделана, докажите это. Но у вас, как я понимаю, нет ничего, кроме блокнотов. — Он вновь бросил взгляд на журнальный столик. — А блокноты, при всём уважении, не принимаются в суде в качестве доказательства. Это личные заметки, сделанные вами же. Любой адвокат скажет, что вы могли написать их хоть вчера.

— Они датированы.

— Датировать можно что угодно.

Она сжала бумаги так, что хрустнул уголок.

— А если я откажусь?

— Тогда в среду, в десять утра, вы окажетесь в зале одна против всех. Возможно, у вас будут неприятности. Не от нас, мисс Врабек. Мы не мстительны. Но чешская сторона уже подозревает неладное, и им понадобится виновный. Вы подходите идеально: единственная, кто работал с записью, и единственная, у кого нет защитника.

— У меня есть защитник.

— Старый друг, адвокат по семейным делам? — Лэнгли улыбнулся. — Мисс Врабек, не обижайтесь, но мы оба понимаем, что против «Клинтех» ей не справиться.

Лена встала. Руки у неё слегка дрожали, но голос остался ровным. Тот самый голос, который за двенадцать лет прошёл сквозь тысячи чужих речей и ни разу не дал трещины.

— Мистер Лэнгли. Я возьму время подумать до вторника.

— Среда, десять утра. Вторник — слишком поздно.

— Вторник, вечер. Я позвоню. И скажу, подпишу или нет.

Он помолчал, оценивая. Потом кивнул.

— Договорились. Но, мисс Врабек, один совет. Не ходите по городу, разговаривая с лишними людьми. Это нервирует клиента.

— У клиента много нервов.

— У клиента есть уши.

Он ушёл. Лена закрыла дверь, прислонилась к ней и долго стояла, считая вдохи. Потом подошла к окну. На другой стороне улицы, у тротуара, стоял серый автомобиль. За рулём сидел мужчина в сером пальто. Тот самый, который вчера медленно шёл мимо кафе на набережной.

Он читал газету. Но газета была перевёрнута вверх ногами.

Позвонила Оливия. Выслушав рассказ, она сказала одно слово, но на разные лады: «Нет». Просто «нет», с нажимом на каждую согласную.

— Ленка, не подписывай ни при каких условиях. Это не заявление, это признание вины в мошенничестве, прикрытое красивыми словами. Я юрист, я знаю, как такие бумаги читаются судьёй. Подпишешь, и они закроют дело, а настоящий преступник получит чистое поле.

— Я не собираюсь подписывать.

— Тогда зачем просила время?

— Потому что у нас есть шесть дней… то есть три. И я не хотела, чтобы они устроили что-то хуже, пока мы не готовы.

Оливия помолчала.

— Умница, — сказала она тихо. — Когда это ты научилась играть в такие игры?

— Вчера утром.

Вечером, ближе к девяти, Лена пришла в студию «Сайкс Аудио». Джейк открыл дверь с такой осторожной улыбкой, будто был уверен, что она не придёт.

— Привет.

— Привет. Чай есть?

— Всегда.

Он двигался по студии медленнее обычного, и Лена не сразу поняла, что именно в нём изменилось. Потом заметила: он ни разу не посмотрел ей в глаза дольше секунды.

Они сели за пульт, и он протянул ей наушники.

— Я хочу, чтобы ты кое-что послушала.

— Что?

— Твой голос.

Она сделала лицо человека, который сомневается, но надела наушники. В ушах зашипело, потом прорезался тихий женский голос, незнакомо мягкий. Лена слушала, и ей показалось, что кто-то включил запись, сделанную очень давно: у неё перехватило горло.

Это была колыбельная. Чешская, старая, про сурка в тёплой норе. Её пела бабушка. Её пела мама, когда Лене было четыре. И её пела сама Лена, сама того не замечая, перед тем, как выйти на первое в жизни выступление.

— Откуда это? — прошептала она, не снимая наушников.

— Из архива. Три года назад, на конференции в Портленде. У тебя было несколько минут перед выходом. Микрофон в кабине остался включённым. Ты не знала.

— Я пела?

— Ты пела. Шёпотом, одними губами. Но микрофон поймал. — Он сглотнул. — Это единственная запись во всём архиве, где ты не переводишь. Где ты говоришь не чужими словами. Я нашёл её вчера, когда перебирал файлы, и хотел, чтобы ты её услышала. Потому что именно этого голоса у синтезатора никогда не будет.

Лена сняла наушники. Глаза у неё были мокрые, и она рассердилась на себя за это, как сердятся на дождь во время пикника.

— Почему ты так решил?

— Потому что синтез копирует то, как ты звучишь, когда говоришь чужое. А здесь ты… — Он запнулся. — Ты была сама собой. У тебя совсем другое дыхание. Другая пауза. Это нельзя нарисовать.

Они стояли очень близко. Лена вдруг ощутила его присутствие всей кожей: запах чая и старого дерева, тепло от пульта, неровное дыхание. Она подумала, что должна что-нибудь сказать, но все слова, которые она знала на двух языках, куда-то ушли.

Джейк поднял руку и осторожно убрал прядь волос с её щеки. Это было так просто и так неожиданно, что Лена не успела подготовить ни вежливый отказ, ни ответ. Она только подняла лицо.

На столе зазвонил телефон.

Оба вздрогнули. Джейк посмотрел на экран, помрачнел и сказал:

— Прости. Это по работе. Я на минуту.

Он вышел в соседнюю комнату и прикрыл дверь. Лена осталась одна, всё ещё чувствуя тепло его пальцев на щеке. Она медленно выдохнула, потёрла лицо ладонями и, чтобы чем-то занять руки, начала собирать со стола кружки.

Под одной из них лежала папка. Обычная картонная папка, из тех, в которых хранят договоры. Корешок был надорван, из неё торчал уголок листа с логотипом «Холлоуэй Клинтех».

Лена не любила читать чужие бумаги. Но уголок был на виду, а слово, напечатанное крупным шрифтом, она заметила раньше, чем решила смотреть.

«Акт передачи архива рабочих сессий».

Она вытащила лист. Дата: четырнадцатое марта этого года. Объём: четыреста двенадцать часов аудиозаписей, сессии переводчиков, в том числе «Е. Врабек» (сто девяносто один час). Передающая сторона: «Сайкс Аудио», Джейкоб Сайкс. Принимающая: «Холлоуэй Клинтех», отдел информационных технологий, Дана Куинн.

Внизу, рядом с датой, стояли две подписи. Одна была Даны. Другая принадлежала человеку, который всего час назад гладил её по щеке.

Лена прочитала лист второй раз. Потом третий. Слова не менялись. Они стояли так ровно, так безразлично, как стоят чужие числа в чужом договоре.

За дверью Джейк говорил что-то отрывистое, с интонацией человека, который устал сопротивляться.

Лена положила акт обратно под кружку. Взяла сумку. Села на высокий табурет у пульта и стала ждать, глядя в зелёные огоньки индикаторов, как смотрят на воду, когда понимают, что сегодня придётся её переплыть.