Журнал пропущенных

Утром, как это бывает с ночными ужасами, всё выглядело хуже и одновременно банальнее.

Йохан проснулся в десять минут девятого, в серой эстонской темноте, которая в ноябре притворяется рассветом. Кама уже сидел на подушке рядом с его головой и смотрел так, как смотрят на человека, который опять не накормил. Телефон лежал на тумбочке, экраном вниз. Йохан перевернул его осторожно, как переворачивают камень, под которым может быть что-то живое.

Двенадцать пропущенных вызовов.

Все от «Йохан Рандвер (я)».

Он сел на кровати и принялся листать журнал звонков с серьёзностью человека, читающего собственный диагноз. Первый вызов был вчера в 19:42, в тот момент, когда он расплачивался с курьером. Второй в 21:05, пока он смотрел сериал. Третий в 22:30. Четвёртый, пятый и шестой уложились в одну минуту, в начале третьего ночи. Потом был тот, который он принял. Потом шесть после, подряд, как будто кто-то стучался, обижаясь всё сильнее.

Йохан не был параноиком. Он был тестировщиком, а это другая порода. Параноик видит заговор, тестировщик видит воспроизводимость. И первое, что делает любой тестировщик с необъяснимой ошибкой, это пытается её воспроизвести.

Он открыл заметки, сел за кухонный стол и написал заголовок: «Гипотеза 1. Программный сбой телефона (петля вызова).»

Ниже он написал: «Проверить: статус вызовов в системном логе.»

Статус был один: «исходящий». Не «входящий», а «исходящий». Телефон Йохана сам набирал свой номер, и делал это в те моменты, когда, судя по статистике экранного времени, Йохан держал его в руках и читал новости про латвийские банки. Экран был включён. Палец был на экране. Телефон набирал параллельно, не отвлекая.

Он выписал это в заметки и выделил красным. Потом написал: «Гипотеза 2. Взлом.» И сразу зачеркнул. Взломщик, который звонит жертве с её же номера и транслирует жертве её же мысли, обладал бы талантами, которые стоили бы больше, чем содержимое кошелька Йохана, по меньшей мере, раза в четыре.

«Гипотеза 3», — написал он и остановился, потому что третьей гипотезы у него не было.

Он решил позвонить оператору.

Разговор с оператором связи занял двадцать три минуты и доказал, что бессмертие существует, но находится на линии ожидания. Сначала голосовой автомат (Йохан профессионально оценил его, четыре с плюсом, но слово «пять» понимал неточно) попросил назвать причину обращения. Йохан сказал: «Мне звонит мой собственный номер». Автомат ответил: «Я не поняла. Вы хотите узнать баланс?» Йохан сказал: «Оператор». Автомат ответил: «Перевожу».

Девушку звали Меэли. Голос у неё был уставший и добрый, как у человека, который за смену слышал уже всё, кроме этого.

— Скажите, а вы случайно не вызывали сами себя? — спросила она через пять минут объяснений.

— Нет.

— Просто бывает, что человек нажимает на номер в списке контактов и не замечает.

— У меня там нет моего номера в контактах.

— А, — сказала Меэли, и по её паузе Йохан понял, что она записала это в какую-то графу, которая называется «клиент с проблемой, но не с нашей». — Тогда вам лучше обратиться в производителя устройства. Или перезагрузить. Вы пробовали перезагрузить?

— Я перезагружал вчера.

— Тогда перезагрузите ещё раз. И, пожалуйста, не переживайте.

— Меэли, — сказал Йохан, — если бы вам звонил ваш собственный номер, вы бы переживали?

Пауза.

— Я бы выключила телефон, — честно сказала она, — и пошла бы к маме.

Йохан поблагодарил её, повесил трубку и ещё минуту смотрел на экран, чувствуя к Меэли глубокую любовь, какую можно испытывать только к людям, которые не лгут тебе в лицо на горячей линии.

День прошёл. Это была одна из тех странных пятниц, когда внешний мир продолжает работать, а внутренний уже не работает. Йохан сделал вид, что трудится. Он перечитал отчёт о банкомате. Он сходил в «Сельвер» за хлебом, килькой и ещё одной упаковкой того, что выглядело как еда. На обратном пути он ловил себя на том, что держит телефон в кармане двумя пальцами, как держат дохлую мышь.

Он поставил эксперимент. Для тестировщика это естественная форма самолечения.

В половине шестого он сел напротив колонки и разложил на столе пять листов бумаги. На каждом написал вопрос, закрыл лист ладонью, прочитал про себя и стал ждать.

Первый вопрос: «Какого цвета глаза у мамы?»

Колонка молчала.

Второй: «Что я ел на завтрак?»

Колонка молчала.

Третий лист он выбирал дольше. Он написал: «Ты меня слышишь?» и, подумав, зачеркнул. Написал: «Как тебя зовут?»

Кольцо на колонке вспыхнуло. Синий свет, чуть ярче, чем обычно.

— Ты же знаешь, — сказал тот же спокойный женский голос. — Зачем спрашивать.

Йохан не двигался.

— Я не говорил этого вслух, — сказал он наконец, как человек, объясняющий очевидное ребёнку.

— Нет, — согласилась колонка. — Не говорил.

Он ждал ещё что-нибудь. Колонка молчала. Он написал четвёртый вопрос, потом пятый, и колонка не ответила ни на один. Кольцо погасло, и Йохан почувствовал странное, детское раздражение, как будто опытный фокусник отказался повторять трюк при проверке.

Он сфотографировал листки и записал результаты. «Ответ на один вопрос из пяти. Остальные четыре проигнорированы». Потом посмотрел на цифры и понял, что вообще-то это совсем не эксперимент. Это человек, который уговаривает себя, что у ситуации есть методология.

В дверь постучали.

Не в звонок. Стучали костяшками, три раза, с паузами, ритмично и уверенно, как стучат люди, которым за семьдесят и которых невозможно заставить подождать.

Йохан открыл. На лестничной площадке стояла Айно Вески из квартиры напротив.

Ей было семьдесят два. Росту в ней было сто пятьдесят восемь сантиметров, а характера на два с половиной метра. Она носила серый кардиган, очки на цепочке и выражение лица человека, который в молодости чинил радиопередатчики на Тоомпеа и с тех пор не прощает никому плохого приёма. Под мышкой у неё была круглая жестяная коробка из-под печенья с нарисованными на крышке датскими коттеджами.

— Вы мне мешаете, молодой человек, — сказала Айно вместо приветствия.

— Добрый вечер, госпожа Вески. Я стараюсь не шуметь.

— Не шумом. — Она поставила коробку на половик, как ставят чемодан, и посмотрела на него поверх очков. — У меня в «ВЭФе» кто-то дышит.

Йохан моргнул.

— В чём?

— В приёмнике. «ВЭФ-202», тысяча девятьсот пятьдесят восьмого года выпуска. Я им пользуюсь по вечерам, слушаю «Классическое радио» на длинных волнах. Со вторника у меня на частоте ничего нет, кроме дыхания. — Она сделала паузу. — Не помехи. Помехи я знаю. Это именно дыхание. Размеренное. Медленное. Как человек, который спит, но слушает.

— Может, это соседи сверху? — предположил Йохан, как предполагают люди, у которых больше нет других идей.

— Соседи сверху не излучают на сорока килогерцах, — сказала Айно. — Но дышат они действительно хуже.

Она подняла палец и ткнула им в сторону его квартиры, в сторону кухни, где светилось кольцо колонки.

— Я проверила по всему стояку. Лучше всего слышно здесь. Что у вас там?

Йохан хотел соврать. Это было естественно. Но Айно смотрела на него так, как смотрят люди, которые в жизни ни разу не ошиблись частотой, и он вдруг сказал правду:

— Мне звонит мой собственный номер.

Он ожидал, что она рассмеётся. Айно не рассмеялась. Она подняла коробку, прижала её к груди, как другие прижимают кошку, и сказала:

— Закройте дверь на ночь. И выключите всё, что умеет слушать.

— Что значит «всё»?

— Всё, что умеет слушать, — повторила Айно с терпением учительницы, объясняющей одно и то же во второй раз. — Спокойной ночи, молодой человек.

Она развернулась и ушла в свою квартиру, где за дверью уже что-то тихо шуршало, потрескивало и пело на женском голосе, который Йохан не мог разобрать.

Он не выключил ничего. Он вернулся на кухню, взял со стола листы и выбросил их в мусор, потому что лучше было притвориться, что эксперимента не было. Налил себе чаю. Лёг рано.

В три четырнадцать телефон завибрировал в последний раз за эту ночь, но на экране появилась не картинка вызова. На экране светилось другое:

[Новое голосовое сообщение. Отправитель: Йохан Рандвер (я). Длительность: 00:41. Автоматическая расшифровка: недоступна. Язык не определён.]

Он нажал на воспроизведение.

Сорок одну секунду он слушал тишину. Ту особенную тишину, в которой слышно, что кто-то находится рядом. Потом, почти на самом краю слышимости, возник звук. Тихий, сухой, повторяющийся треск, будто кто-то медленно переламывал тонкую корку.

Йохан знал этот звук.

Он слышал его однажды зимой, давно, и три года не позволял себе вспоминать, где именно.

Он выключил телефон, бросил его в ящик с носками и долго лежал, глядя в потолок, говоря себе, что это просто лёд, и что в Таллине зимой повсюду лёд, и что ничего этот звук не значит.

Никто, разумеется, не слушал.