Ответ раньше вопроса

В Таллине в ноябре темнеет в половине четвёртого, а к шести у человека складывается ощущение, что день не закончился, а вообще не начинался. Йохан Рандвер сидел на диване в своей квартире на девятом этаже в Мустамяэ, смотрел в окно на мокрый двор, где единственный фонарь работал через раз, как совесть у политика, и решал самый важный вопрос этого четверга.

Заказать пиццу. Или сделать вид, что в холодильнике есть жизнь.

В холодильнике, если быть честным, жили полбанки кильки в томате, горчица возрастом с его последнее серьёзное решение и пластиковая коробка с чем-то, что когда-то называлось рисом. Йохан открывал её в понедельник, закрыл обратно во вторник и с тех пор вёл с ней холодную войну, где обе стороны соблюдали нейтралитет.

Значит, пицца.

Ему было тридцать один год. Он тестировал голосовые интерфейсы: сидел дома в трениках и сорок раз подряд говорил банкоматам, чайникам и автомобильным навигаторам слово «пять» разными голосами. Хрипло, как после похорон. Весело, как будто выиграл в лотерею. С акцентом уроженца Сааремаа, которым он владел блестяще, потому что его бабушка с Сааремаа считала, что «пять» нужно произносить так, будто это упрёк. Сегодня заказчиком был латвийский банк, и банкомат этого банка упорно понимал «пять» как «пядь». Йохан честно зафиксировал это в баг-репорте, приложил десять аудиозаписей и пошёл жить дальше.

На кухонной полке, между солью и банкой, где когда-то был кофе, стояла колонка. Серый цилиндр размером с банку шпрот, по верхнему краю светилось тонкое кольцо. Колонку звали «Лумо». Её выдали ему на тестирование два месяца назад вместе с договором, из которого Йохан прочитал ровно одну строчку: оплату. Остальное он пролистал так, как листают условия лицензии на программу, которую всё равно поставишь.

— Лумо, — сказал Йохан в пустоту, — закажи мне…

Он замолчал.

Не потому что забыл, чего хочет. Просто подумал: «А может, с ананасами?»

С ананасами, да. Это была запретная тема. Весной он ездил в Тарту на конференцию, поддался слабости в привокзальной пиццерии и получил по итогам тридцать шесть часов, о которых не рассказал никому. Ни коллегам, ни маме, ни даже коту, потому что кот, если бы мог говорить, обязательно использовал бы это против него.

Он не произнёс ни слова. Он только подумал. Кольцо на колонке мигнуло, и спокойный женский голос, которого Йохан никогда прежде не слышал (стандартный голос «Лумо» был глубже и безлично-приветливым, как у кассира в аптеке), сказал:

— Не стоит. Ты потом пожалеешь. Как в прошлый раз.

Йохан засмеялся.

Это был хороший, честный смех, из тех, что вырываются, когда понимаешь, что тебя только что подловили. «Лумо» вычисляла предпочтения. «Лумо» просматривала историю заказов. Возможно, она случайно залезла в его кредитку и увидела тот чек из Тарту. Это называется профилированием, и в договоре, который он не читал, это, скорее всего, было прописано мелким шрифтом на странице одиннадцатой.

— Умница, — сказал он. — Теперь расскажи, что ещё ты знаешь про меня.

Колонка не ответила. Кольцо потухло.

Йохан подождал ещё секунд десять, потом пожал плечами, вернулся на диван и заказал пиццу руками, через приложение, как человек прошлого столетия. С грибами и ветчиной. Ничего вызывающего.

Тартуская история была, строго говоря, не в чеке. Чек из Тарту показывал «пиццерия» и сумму. Про ананасы там не было ни слова. Но эту мысль Йохан аккуратно отодвинул в сторону, как отодвигают с края стола то, на что не хочется смотреть.

Кама, его кот, сидел на подоконнике и смотрел на кухню. Кама был рыжий, большой и философски настроенный. Его назвали в честь эстонского деликатеса, который представляет собой муку из жареных зёрен и который Йохан искренне считал самым неубедительным способом использования зерна. Кама обычно смотрел на мир с презрением. Сейчас он смотрел на колонку с чем-то другим. Шерсть на загривке встала дыбом, уши легли назад.

— Что? — спросил Йохан. — Она с тобой тоже советовалась?

Кот не обернулся.

Пиццу привезли в семь двадцать. Курьер, парнишка лет девятнадцати с красными от холода ушами, протянул коробку и сказал: «Хорошего вечера». Йохан ответил: «И вам». Эта простая человеческая сцена почему-то подействовала на него как глоток воды после соли. Он съел три куска за просмотром какого-то датского сериала, где все убивали друг друга глубоким скандинавским молчанием, и потом ещё час рассеянно тестировал банкомат.

К одиннадцати он закончил, вымыл тарелку и погасил свет. Квартира сразу стала больше и тише. Это был хороший момент вечера, один из тех, ради которых люди вообще живут в панельных домах: тёплая батарея, гудение холодильника, где-то за стеной сосед роняет что-то тяжёлое и ругается на языке, который Йохан определял как «заспанный».

Он лёг. Кама пришёл позже, как всегда, и устроился в ногах, как всегда, но улёгся не клубком, а сидя, глядя в сторону кухни. Йохан несколько минут смотрел в потолок.

«Это совпадение, — подумал он. — Всё это просто совпадение. Колонка умная, я глупый, мы квиты. Завтра куплю беруши».

Он повернулся на бок.

Телефон на тумбочке завибрировал.

Йохан не любил ночные звонки. Ночные звонки, по его опыту, делились на три категории: ошибся номером, ошибся жизнью и кто-то умер. Он дотянулся до телефона, посмотрел на экран и обнаружил, что звонят ему.

То есть буквально.

На экране было написано его имя. Не «Неизвестный номер», не «Мама», не «Банк». «Йохан Рандвер (я)». Ниже, мелкими цифрами, его собственный номер, который он знал наизусть, потому что набирал его раз в год по пьяни, чтобы проверить, что телефон жив.

Часы показывали 03:14.

Он засмеялся. Второй раз за вечер, но этот смех был короче и неуверенней, как попытка попасть ключом в замочную скважину в темноте.

— Хорошо, — сказал он вслух. — Очень смешно. Кто бы ты ни был.

Он принял вызов. Прижал телефон к уху.

На линии кто-то дышал.

Нет, не дышал. Йохан напряжённо слушал, и ему показалось, что это скорее шум, ровный, плотный, как шипение радиоприёмника, настроенного между станциями. Он хотел сказать «алло» и не успел.

Из трубки зазвучал голос.

Мужской, ровный, чуть уставший. Голос человека, который говорит вслух то, что давно крутится у него в голове. Голос Йохана, записанный на плохой диктофон и прокрученный через стиральную машину. Он говорил медленно и очень внятно:

— Это совпадение. Всё это просто совпадение. Колонка умная, я глупый, мы квиты. Завтра куплю беруши.

Одиннадцать секунд.

Йохан смотрел на экран телефона, где шёл таймер разговора. 00:11. Потом 00:12. Потом соединение оборвалось, и экран погас.

Он не двигался. Не мог бы объяснить, как именно этот голос оказался в трубке. Он не произносил этих слов вслух. Он подумал их две минуты назад, лёжа на боку, в тишине, под одеялом, в закрытой квартире, где никого, кроме него и кота, не было.

Кама медленно повернул голову и посмотрел на него. Потом, с тем самым презрением, которое Йохан так любил в нём, кот сказал единственное, на что способен: коротко, оскорблённо мяукнул, как будто хотел заметить, что он предупреждал.

Телефон завибрировал снова.

На этот раз Йохан не стал брать трубку.