Глава 3. Трещины в команде

Трюм «Санта-Клары» открылся не сразу и не легко. Три века на дне сделали своё: обшивка в кормовой части обвалилась внутрь ещё во время крушения, похоронив основной груз под слоем балок, камня балласта и того, что когда-то было переборками, а теперь превратилось в бесформенную массу, скреплённую илом и коралловыми наростами прочнее, чем любой цемент.

Лейла Фарук провела три часа на глубине, устанавливая заряды с точностью человека, вырезающего опухоль, а не подрывающего препятствие. Каждый заряд был рассчитан так, чтобы сдвинуть ровно то, что нужно сдвинуть, и ни граммом больше — избыточный взрыв мог обрушить остатки корпуса и похоронить золото под тоннами обломков окончательно, на этот раз без всякой надежды его достать.

— Три минуты, — сказала она в подводную связь, поднимаясь на безопасное расстояние. — Все на позиции?

Голоса подтвердили один за другим. Эва и Оуэн ждали у входа в трюм с той стороны, откуда взрыв должен был открыть проход, а не завалить его. Мортен оставался наверху, отслеживая радар на предмет непрошеных гостей — после визита Хейла никто больше не считал горизонт пустым местом по умолчанию.

Взрыв под водой не выглядит как взрыв на поверхности. Это скорее удар — беззвучная волна давления, от которой сжимается грудная клетка, а затем облако мути, поднимающееся с такой скоростью, что на несколько секунд видимость падает до нуля, и единственное, что остаётся, — это доверие к собственным расчётам и к тем, кто рядом.

Когда муть осела, проход был открыт.

То, что открылось за ним, заставило даже Эву, повидавшую десятки затонувших кораблей за карьеру, замереть с регулятором во рту чуть дольше обычного. Трюм «Санта-Клары» не просто содержал золото — он был им набит: слитки, штампованные короной, монеты, ссыпавшиеся сквозь прогнившие доски ящиков за века на дно трюма таким слоем, что напоминали не клад, а морское дно, сплошь усеянное металлом.

— Боже, — сказал Оуэн, и в его голосе не было ни капли иронии, которой он обычно прикрывался.

Но между тем местом, где лежало золото, и тем местом, где начиналась свободная вода, тянулся узкий, изломанный проход — часть корпуса всё ещё держалась на честном слове, и достаточно было одного неверного движения, одного зацепившегося баллона, чтобы обрушить то немногое, что удерживало обвалившиеся балки на весу. Поднимать груз придётся вручную, малыми партиями, проводя каждый слиток через узость, которая едва пропускала человека в снаряжении.

Это означало не часы работы. Это означало дни. Возможно, недели — при том, что в их распоряжении, по словам Хейла, было сорок восемь часов, прежде чем «Меридиан Сальвидж» перестанет считать себя связанной вежливостью.

Разногласия начались тем же вечером, когда команда собралась на палубе подсчитать реальные сроки.

— При такой скорости подъёма, — сказал Мортен, водя пальцем по расчётам, — нам нужно минимум двенадцать дней, чтобы вынести хотя бы половину груза. И это если проход не обвалится сам по себе ещё раз.

— У нас нет двенадцати дней, — сказала Лейла. — У нас, возможно, нет и двенадцати часов после того, как Хейл поймёт, что мы не собираемся уходить.

— Тогда что ты предлагаешь? — спросил Мортен резче, чем, вероятно, собирался. — Рисковать проходом ради скорости? Один неверный подрыв, и мы не просто потеряем время — мы похороним всё золото под тоннами камня навсегда, и тогда уже не будет иметь значения, кто нас выгонит первым.

— Я предлагаю не сидеть здесь, вычисляя идеальную безопасность, пока люди Хейла подгоняют сюда второй корабль, — ответила Лейла. — Я закладывала эти заряды не для того, чтобы мы потом двенадцать дней носили золото чайной ложкой.

— Твоя работа была открыть проход, а не решать, с какой скоростью мы будем рисковать жизнями после этого, — сказал Мортен.

— Хватит, — сказала Эва, прежде чем спор успел разрастись дальше. — Мы не решим это криком друг на друга. Мортен прав, что проход хрупкий. Лейла права, что времени у нас меньше, чем хотелось бы. Значит, мы работаем на разумной скорости, которая не первая и не вторая, а где-то между.

Никто не выглядел полностью довольным этим решением, но никто и не стал спорить дальше — по крайней мере, вслух.

Саския за весь этот разговор не произнесла ни слова, что само по себе было необычно для человека, привыкшего иметь мнение по любому вопросу, касающемуся сроков и рисков. Эва заметила это уже после того, как остальные разошлись, когда застала Саскию одну у борта, вглядывающуюся в свой планшет с выражением лица, которое не имело отношения ни к геологии, ни к взрывчатке.

— Проблемы с расчётами? — спросила Эва, подходя ближе.

Саския вздрогнула — едва заметно, но достаточно, чтобы Эва это заметила, — и быстро свернула то, что было открыто на экране, прежде чем ответить.

— Просто пересчитываю бюджет экспедиции с учётом задержки. Двенадцать лишних дней — это двенадцать лишних дней топлива, провизии и амортизации оборудования, которое мы, между прочим, арендовали не бесплатно.

— Настолько плохо?

— Настолько, что если мы не уложимся в разумные сроки, — сказала Саския, и в её голосе впервые за всю экспедицию прозвучало что-то похожее на настоящую тревогу, а не профессиональную озабоченность, — часть финансирования этого похода перестанет считаться моей проблемой и начнёт считаться проблемой людей, с которыми мне бы не хотелось иметь дело дважды.

Она не уточнила, что имела в виду под «людьми, с которыми не хотелось бы иметь дело дважды», а Эва, вымотанная долгим днём и ещё более долгим спором между Лейлой и Мортеном, не стала расспрашивать дальше — ошибка, которую она вспомнит позже, при куда менее удобных обстоятельствах.

— Мы справимся, — сказала она вместо этого. — Мы всегда справлялись.

Саския посмотрела на неё долгим, странно оценивающим взглядом, будто взвешивала, стоит ли сказать что-то ещё, и в конце концов просто кивнула.

— Конечно, — сказала она. — Справимся.

Она произнесла это так, что если бы Эва в тот момент была чуть менее уставшей и чуть более внимательной, она бы услышала в этом слове не согласие, а сомнение, тщательно скрытое под ровной профессиональной интонацией. Но она этого не услышала, и ночь прошла спокойно — насколько вообще может быть спокойной ночь на судне, стоящем в водах, которые три правительства и одна частная армия юристов уже успели назвать своими.

Утром, ещё до восхода, Лейла разбудила Эву стуком в переборку каюты — тремя короткими ударами, которые на «Кестреле» давно стали означать одно: смотри на радар, не задавай вопросов, просто иди.

На экране Мортена светилась одинокая точка, двигавшаяся медленным, методичным курсом вдоль границы означенного квадрата, — не прямо к ним, но и не прочь от них, а тем особым галсом, каким ходят суда, которые патрулируют, а не путешествуют.

— Второй корабль «Меридиан Сальвидж», — сказал Мортен, не отрывая взгляда от экрана. — Меньше, чем тот, что приходил с Хейлом. Быстроходный. Похож на патрульный катер, а не на спасательное судно.

— Они не спасают, — сказала Эва. — Они караулят.

Она смотрела на точку на экране дольше, чем требовалось, пытаясь угадать по одной лишь скорости и курсу, что стоит за этим движением — обычное патрулирование заявленной зоны или нечто более прицельное, нацеленное именно на «Кестрел». Определённого ответа радар дать не мог. Но само появление второго судна, всего через сутки после визита Хейла, само по себе было ответом на вопрос, который команда предпочла бы не задавать вслух: сорок восемь часов вежливости истекали, и вежливость истекала вместе с ними.

— Мы продолжаем работу, — сказала она вслух, обращаясь уже ко всем, кто собрался на палубе, разбуженный тем же стуком в переборки. — Меняем только одно: отныне кто-то один всегда остаётся наверху у радара, посменно, и мы прекращаем погружения при первом же признаке, что катер меняет курс в нашу сторону. Никаких исключений, даже если это означает бросить трос с половиной слитков на нём.

Лейла кивнула первой; Мортен — секундой позже, всё ещё с тенью вчерашнего раздражения на лице, но без возражений по существу. Саския промолчала, глядя на горизонт, где патрульный катер медленно шёл своим курсом, будто вычерчивал по воде невидимую линию, которую никому на борту «Кестрела» не полагалось переступать.