Эссе на сцене

Приглашение на Вечер основателей. «Семнадцатое декабря, 19:00, Старый колледж. Программа: 1. Приветствие председателя фонда. 2. Выступление стипендиатки по историческому направлению. 3. Минута молчания в память о тех, кто ушёл. 4. Ужин».

Пятнадцатого декабря я отправила профессору Эшвуду эссе. Короткое, гладкое, на двенадцать страниц, в нужной тональности. «Щедрость основателей» и «образовательная культура города» красовались в каждом втором абзаце. Я перечитывала его три раза перед отправкой и каждый раз с омерзением. Но это была часть плана.

В тот же вечер в мою дверь постучали. Я открыла и увидела Мойру в тёплом клетчатом шарфе, с пакетом печенья в руках и лицом человека, который собирается сообщить хорошую новость.

— Эшвуд прислал письмо, — сказала она. — Через секретаря. Соболезнует по поводу пожара. Предлагает «помощь фонда в восстановлении помещения». Кроме того, подтверждает, что ваше выступление на Вечере основателей остаётся в программе. «Мы рассчитываем на здравый смысл мисс Маклауд».

— Конечно, он рассчитывает, — сказала я. — Теперь он знает, что кто-то охотится за страницами, и хочет держать меня рядом.

— Тем лучше, — сказала Мойра. — Мы тоже будем рядом.

План вырабатывали втроём и вчетвером, вместе с Аласдэром и Кирсти, на кухне у Мойры, за несколько ночей. Он был простым, как всякий хороший план. Я выступаю на сцене, где мне дали десять минут. Вместо эссе я зачитываю подлинные документы. На экране за моей спиной демонстрируются страницы ведомостей, а Кирсти, у которой есть доступ к проектору и звуковой системе как у редактора университетской газеты, обеспечивает техническую часть. Тобиас Вейр, формально отстранённый, но по-прежнему имеющий приглашение как «почётный хранитель», сверяет документы. Мойра приводит свидетелей: соседей, видевших пожар, и двух стариков-попечителей, которые знали фонд изнутри.

— И ещё это, — сказала Кирсти и положила на стол флешку. — Камера кафе напротив. Я неделю уговаривала хозяина отдать запись, пока он не понял, что редактор студенческой газеты опаснее налоговой.

На записи в ночь на шестое декабря, в 2:47, на Вест-Боу въезжал белый фургон. Из него вышел человек в жёлтой куртке с канистрой и скрылся в проходе за лавкой. Через четыре минуты он вернулся без канистры и быстро уехал. На борту фургона, в свете фонаря, хорошо читалась надпись: «Эшвуд Эстейт Менеджмент. Техническое обслуживание».

— Это не доказывает, что приказ отдал профессор, — сказала Кирсти. — Но показывает, чьи люди приходили.

— Нужна ещё независимая экспертиза, — сказала Кирсти. — Иначе скажут, что мы подделали бумаги.

Я кивнула. Через два дня, в четверг, мы отвезли страницы в Национальную библиотеку, где работала доктор Хелена Бэрд, специалист по рукописям девятнадцатого века. Она осмотрела листы под лупой, проверила бумагу и чернила, потрогала сгибы и, наконец, сняла очки.

— Железо-галловые чернила, — сказала она. — Бумага тряпичная, с водяным знаком шотландской фабрики 1880-х. Сгибы соответствуют хранению в переплёте. Почерк совпадает с образцами из университетского архива, которые я сверила по вашему запросу. Если вы спрашиваете, подлинные ли документы, мой ответ: да. Я готова подписать заключение.

Кирсти едва не прыгала от радости. Я стояла, держа в руках восемь листов, которые провели сто тридцать лет в стенах, под полом и в книжных переплётах, и чувствовала, что мы наконец-то сделали что-то правильное.

Вернувшись в Вест-Боу, мы нашли Аласдэра на подоконнике. Он выглядел лучше: почти нормальным, плотным, почти живым. Он выслушал отчёт о визите в библиотеку с очень серьёзным лицом и сказал:

— Нужен ещё один свидетель. Не бумага, а человек.

— Нужен ещё один свидетель, — повторила я вслух для Кирсти. — Не бумага, а человек.

— Нужно, чтобы Эшвуд сам что-нибудь сказал, — кивнула Кирсти. Она давно перестала спрашивать, почему я иногда отвечаю на вопросы, которых никто не задавал.

— Он скажет, — сказала я. — Если его как следует разозлить.

Вечером мы с Аласдэром репетировали выступление. Он ходил по чердаку взад-вперёд, заложив руки за спину, как профессор права, и диктовал структуру: сначала факты, потом документы, потом вывод, и ни одного лишнего прилагательного. «Не обвиняйте, Фиона. Обвинение — дело прокурора. Вы просто положите перед людьми бумаги и дадите им прочитать. Бумага не нервничает и не лжёт. А когда человек видит правду своими глазами, он не может сказать, что ему её навязали». Я записывала. Потом он добавил: «И не упоминайте меня. Пусть слушают историю, а не призрака». «Но ты в ней главный герой», — сказала я. «Я главный свидетель, — ответил он. — Это почётнее».

Он помолчал и сказал тише: «Только про сестру скажите. Пусть знают, что у меня была Эффи». Я пообещала.

Вечером шестнадцатого мы с Аласдэром остались вдвоём. Мойра ушла спать, Кирсти уехала готовить аппаратуру, и дом притих, как перед грозой. Я сидела за столом, пытаясь повторить речь, и не могла запомнить ни одной строчки. Аласдэр стоял у окна, глядя на город, и молчал так, как молчат люди, которым нужно сказать что-то важное, а слов нет.

— У вас есть граммофон? — спросил он вдруг.

— Нет, — сказала я. — Но есть телефон.

— Это одно и то же, только меньше.

Я нашла в телефоне старую шотландскую мелодию: медленный вальс, скрипка и аккордеон. Положила телефон на стол и включила. Звук получился тонким, но чистым. Аласдэр шагнул вперёд и остановился, и протянул мне руку, ладонью вверх, как делают на балу.

— Не прикасаясь, — сказал он. — Просто для приличия.

Я встала напротив. Мы начали двигаться: медленно, не касаясь, в сантиметре друг от друга, и между нашими ладонями дрожала тонкая линия холода и тепла. Я шла по комнате, а он вёл, и у него это получалось лучше, чем у меня. Лайонел его учил, сказал он. Лайонел учил его плохо, но Аласдэр запоминал всё.

Скрипка пела где-то далеко, как будто из другого столетия. Мы кружились по чердаку между кроватью и столом, огибая стопки книг, и мне казалось, что стены раздвигаются, что скошенный потолок превращается в высокий свод, а свет настольной лампы в тысячу свечей. Я не знала, что будет завтра. Знала только, что сегодня я танцую с человеком, которого не могу коснуться, и это самое честное, что со мной случалось.

Когда мелодия кончилась, мы остановились. Он стоял очень близко, и в его лице я прочла то, чего он не произнёс.

— Завтра ночью, — сказал он тихо. — В полночь. Если что-то пойдёт не так…

— Ничего не пойдёт не так.

— Если пойдёт. — Он посмотрел на часы в моей руке. — Возьмите их с собой. Что бы ни случилось, они должны быть при вас.

Я сжала часы. Серебро было тёплым, как ладонь.

За окном пробило без двадцати двенадцать. Мы оба услышали этот звон. Он не был громким, но проходил сквозь стены, сквозь дождь, сквозь сто тридцать лет.

— Вы слышите? — спросил он.

— Да, — сказала я.

— Это то самое время. — Он улыбнулся. — Двадцать три сорок. Я каждый год слышал его, и каждый раз думал, что просто показалось. Теперь знаю, что нет.

Мы не ложились до рассвета. Просто сидели на подоконнике, прислонившись плечами к стеклу, он с одной стороны, я с другой, и смотрели, как над Эдинбургом медленно, будто нехотя, всходит последнее перед событием утро.