Холодный огонь

Из дневника миссис Э. Каллен, 17 декабря 1893 года. «Мальчик не вернулся к ужину. Молоко остыло. Лампу я оставила в окне, пусть видит с лестницы. На Вест-Боу бьют колокола, а дождь такой, что собаки не выходят. Господи, пусть он придёт».

Следующие три дня я не выходила из дома. Мойра сказала, что лавка закрыта «до выяснения обстоятельств», и мы обе знали, какие обстоятельства она имеет в виду. Полиция опросила нас, сфотографировала дверь и ушла. Я отправила Кирсти все копии, кроме оригиналов, которые лежали в сейфе, а Кирсти ответила: «Начинаю».

Аласдэра я нашла на следующий день после пожара. Он был в стене, у изголовья моей кровати, и мне пришлось долго звать его по имени, прежде чем из-под штукатурки проступило бледное, почти невесомое лицо. Он улыбнулся мне, и улыбка была такой слабой, что я отвернулась.

— Вы тут, — сказал он. — Хорошо. Я боялся, что вы пойдёте… ко мне. В смысле, вы бы стали меня искать. А вам надо отдыхать.

— Мне надо, чтобы ты не исчезал, — сказала я.

— Я не исчезаю. Я просто становлюсь тоньше.

Я села на пол рядом с кроватью и достала из кармана часы. Они были тёплыми. Впервые с того дня, как я нашла их в нише, они были тёплыми, как вещь, которую долго держали в руках.

На второй день пришла Мойра с кастрюлей супа и села на край кровати, стараясь не смотреть на стену, из которой выглядывало бледное лицо. Она никогда не говорила, видит ли его. Но поставила две тарелки и одну оставила на подоконнике.

— Мой отец зажигал лампу в этом окне, — сказала она, разливая суп. — Каждый год, семнадцатого декабря. Ставил её на подоконник и оставлял до утра. Говорил, что так положено: если у дома есть жилец, которого ждут, ему нужно светить. Я смеялась над ним, пока сама не стала делать то же самое. Это ведь ваш день, мистер Кинлох.

Стена шевельнулась. Аласдэр ничего не ответил, но на подоконнике рядом с тарелкой осела тонкая изморозь и сложилась в слово: «Спасибо». Мойра прочла, кивнула, будто читала меню, и вернулась к супу.

— Я не знала про лампу, — сказала я.

— Её не видно с улицы, — ответила Мойра. — Только с лестницы. Мой отец считал, что так и надо: чтобы видел тот, кто идёт домой.

Я сидела рядом с ним три ночи подряд. Говорила, чтобы ему было слышно, потому что он сказал, что голоса держат его лучше, чем свет. Я рассказывала про Перт, про бабушку, про то, как она учила меня печь лепёшки и ругала, если тесто получалось слишком плотным. Про мамин звонок и про то, что ровно через две недели мне нужно сдать ключи. Я рассказала про сорок одно сообщение. Про то, как каждый вечер включала одно и то же, пока не выучила наизусть.

— Расскажите про самое первое, — попросил он.

Я достала телефон. Нашла сообщение, которое пришло в начале прошлого декабря, ещё до болезни. «Фионочка, это бабушка. Я тут овсянку варю и вспомнила, что ты в детстве боялась ступенек в подъезде, пока я не купила тебе красные сандалики. Помнишь? Такая смешная была. Не бойся, милая. Всё сходит с ума и всё проходит. Целую».

Я прослушала его до конца. А потом, не вынимая пальца с экрана, нажала на значок корзины.

Телефон спросил: «Удалить сообщение?» Я смотрела на этот вопрос так, как смотрят в глаза человеку, которого собираются предать. Потом нажала «Да».

Экран мигнул. Сообщения не стало. В квартире стало ровно настолько тише, насколько тише бывает после слова, которое ты больше никогда не услышишь. Я сжала телефон и поняла, что плачу, но на этот раз слёзы не душили, а мыли.

— Вы сделали это, — прошептал Аласдэр.

— Я помню его наизусть, — сказала я. — Оно у меня есть. Просто теперь оно не в телефоне.

— Это называется память, — сказал он тихо. — Настоящая. Её нельзя ни стереть, ни потерять. Вот почему я не боюсь забвения так, как раньше. С вами оно уже не такое страшное.

Я не ответила. Мы сидели рядом, и за окном падал редкий снег, первый в этом году. Я смотрела на падающие хлопья и вспоминала, как в детстве бабушка говорила, что снег в Эдинбурге похож на шёпот. Его не слышно, но он всё равно меняет город.

На вторую ночь я рассказала ему, как работала над эссе в Перте. Он выслушал и сказал:

— Эдинбург умеет хранить секреты. А я, оказывается, хочу научиться их отпускать. Звучит смешно для мёртвого, правда? — Он усмехнулся. — Я всю свою «жизнь» после смерти хранил один секрет. Даже не знал какой. Теперь он у вас, в сейфе, в восьми листах. И мне почему-то легче.

— Я тоже хочу научиться, — сказала я. — Отпускать. Не секреты. Людей.

Он помолчал.

— Если когда-нибудь придёт время, и я должен буду уйти, — сказал он, — не держите меня, Фиона. Обещайте.

Я хотела ответить сразу, но слова застряли. Было очень поздно, и снег за окном стал гуще. Я сказала тихо:

— Если ты захочешь уйти, я отпущу. Клянусь. Но я хочу, чтобы ты захотел остаться.

Он долго смотрел на меня. Лицо его в тусклом свете лампы стало чуть плотнее, словно от этих слов в него вернулась краска.

— Я хочу закончить дело, — сказал он наконец. — А потом… остаться. Если можно.

На третий день заглянула Кирсти с пирогом и ноутбуком. Села на мою кровать, развернула экран и принялась докладывать: полицейский отчёт по пожару, фотографии, список всех организаций, которые обслуживают здание. Я кивала, а сама косилась на стену, из которой Аласдэр наблюдал за гостьей с живейшим интересом.

— У тебя странное лицо, — сказала Кирсти, не отрываясь от экрана. — Ты слушаешь меня одной половиной головы, а второй с кем-то разговариваешь.

— Мне нужно выспаться, — сказала я.

— Тебе нужен отпуск и хороший психиатр, — любезно ответила она. — Но мне нужен твой текст, и ради него я готова закрыть глаза на любые странности. — Она подняла голову и, к моему ужасу, посмотрела прямо на то место, где стоял Аласдэр. — Знаешь, у меня такое ощущение, что в этой комнате тепло только когда ты улыбаешься. Это ведь странно?

Аласдэр за её спиной издал неопределённый звук, нечто среднее между кашлем и смехом, и скромно отодвинулся к окну. Я вздохнула и решила, что при случае нужно будет всё-таки рассказать ей правду. Но не сегодня. И, пожалуй, не раньше семнадцатого.

На четвёртый день я почувствовала, что он вернулся полностью. Холод в комнате был прежним, но с привычной, почти домашней мягкостью. Он стоял у окна, прозрачный лишь по краям, и смотрел на крыши Грассмаркета.

— Что вы решили насчёт эссе? — спросил он, не оборачиваясь.

— Я написала его заново, — сказала я. — Целиком. Но профессору я его отдам совсем другое.

Он обернулся с интересом.

— Расскажите.

Я рассказала. Он слушал, и по мере моего рассказа лицо его светлело. Наконец он сказал:

— Вы знаете, что вы очень опасный человек для тех, кто привык, что с ними соглашаются?

— Я знаю, — сказала я. — Это самое приятное, что мне говорили за последние месяцы.

В тот же день я отправила профессору Эшвуду письмо с вежливым отказом от должности ассистента. Три тысячи фунтов остались несбывшейся надеждой. Я не стала объяснять причины, написала только: «Благодарю за предложение. Я не смогу его принять». И ровно через минуту получила ответ из трёх слов: «Очень жаль. Р. Э.»