Книги не горят

Запись рукой А. Кинлоха на форзаце «Институций» Гая. «Тому, кто будет читать: не бойтесь книг. Они терпеливее людей и честнее большинства из них».

В субботу, пятого декабря, мы начали искать три последние книги. По списку они значились так: Кэмпбелл, «Жизнеописания», шестой том; «Путеводитель по графству Файф», издание тысяча восемьсот пятьдесят первого года; «Институции» Гая в латинском издании. Первые два, по записям лавки, ушли много лет назад. Третьего не было вообще. Но у Мойры к тому времени появилась привычка не верить журналам учёта.

— В нашей лавке всё продаётся, — сказала она, оглядывая полки. — Но не всё покидает помещение.

Днём, перед началом поисков, я заметила, что у лавки остановился белый фургон с надписью «Техническое обслуживание». Мужчина в жёлтой куртке долго рассматривал заднюю дверь, что-то записывал на планшете и сфотографировал замок. Мойра, выглянув на шум, спросила, что ему нужно. «Плановый осмотр», — ответил он, не глядя на неё, и уехал. Я тогда списала это на совпадение. Теперь понимаю, что совпадений в нашей истории не было.

Мы начали с Кэмпбелла. Запись в книге учёта гласила: «Продан, 2014, Д. Макинтош, Глазго, 38 фунтов». Рядом на полях стояла пометка тем же пером, но другими чернилами: «Возврат, 2015, повреждён водой». Мойра нахмурилась, припоминая, а потом решительно направилась в заднюю комнату, где стояли картонные коробки с надписью «На списание».

— Я всё собиралась их вывезти на макулатуру, — призналась она. — Не вывезла. Совесть не позволила.

Том шестой оказался в третьей коробке, чуть подмокший, с разбухшим корешком и запахом сырости. Аласдэр, стоявший у меня за спиной, задрожал. Я раскрыла переплёт, подцепила форзац. Под ним лежало два листа, плотно слипшихся от влаги. Я долго отделяла их ножом и пинцетом, боясь порвать, пока не получила два ровных листа, с расплывшимися, но читаемыми столбцами цифр.

— Лист четыре и пять, — сказала я. — Итоговые ведомости за октябрь и ноябрь.

Второй том, «Путеводитель по Файфу», удалось найти ещё быстрее: он обнаружился в Мойрином личном шкафу, под стопкой кулинарных журналов, подаренный ей когда-то покупателем «за хорошую службу». Аласдэр увидел его и неожиданно засмеялся, коротко и растерянно.

— Я спрятал его там, потому что это моя родина, — сказал он. — Думал, что она будет охранять. Как наивно.

Листы шесть и семь лежали под форзацем, чистые и сухие. В них были перечислены даты, суммы и даже названия банков, куда уходили деньги. В последней строке стояла приписка: «Банк Шотландии, отделение на Хай-стрит, текущий счёт Дж. Эшвуд и К°».

— Остался восьмой, — сказала я. — «Институции» Гая.

— Я учил их наизусть перед экзаменом, — сказал Аласдэр. — И читал вслух, когда нервничал. Помните, в лавке, при туристах? Но где я их… — Он оборвал себя и вдруг бросился к стене с юридической литературой. — Там нет. Там ничего нет. Я оставил её не здесь. Я оставил её там, где никто не стал бы искать.

— Где?

Он замер. Потом медленно, как во сне, поднял глаза на потолок.

— На чердаке. В моей комнате. Под окном. Там была ниша, из которой вы достали часы. Но за ней была ещё одна. Глубже.

Мы поднялись вдвоём с Мойрой. Я опустилась на колени у стены и осторожно просунула пальцы в нишу, где лежали часы. Рука нащупала только пыль и холодную кладку. Потом пальцы наткнулись на небольшой выступ, который подался. Из глубины, где кирпич был сухой и ровный, выскользнула тонкая книжка в потёртом переплёте. Латинские буквы на корешке читались еле-еле. «Гай. Институции».

Я раскрыла её на форзаце и прочитала то, что он написал: «Тому, кто будет читать: не бойтесь книг. Они терпеливее людей и честнее большинства из них». Под этой надписью, в разрезе, лежал последний листок. Аласдэр читал его через моё плечо, и по мере чтения воздух в комнате становился всё холоднее.

Это было свидетельство. Он написал его от руки, на гербовой бумаге университета, чтобы оно имело вид официального документа: «Я, нижеподписавшийся Аласдэр Дональд Кинлох, студент юридического факультета, клерк при стипендиальной конторе фонда Эшвуда, свидетельствую, что в период с сентября по декабрь 1893 года мною были переписаны ведомости, содержавшие двадцать три вымышленных имени, и что мне было известно о переводе средств на счёт “Дж. Эшвуд и К°”. Признаю собственное соучастие, вызванное неведением, но не оправдывающее меня. Прилагаю документы к решению соответствующих властей. Подпись, дата: 16 декабря 1893 года».

— Шестнадцатое, — прошептала я. — За день до.

— Я хотел сдать это в полицию в понедельник, — сказал Аласдэр. — Но сначала решил дать Лайонелу шанс прийти и объясниться самому. Я послал ему письмо в тот же вечер.

Мы собрали все восемь листов на кухне у Мойры, разложили на столе, сфотографировали, сложили в папку, а саму папку Мойра унесла в сейф. Было уже за полночь, когда мы все трое, измученные и счастливые, как ни странно, решили, что лучше лечь прямо в лавке на диванах и в старых креслах, чем расходиться по комнатам. Мойра накрыла нас пледами и выключила верхний свет. Аласдэр сел на край стола, глядя на нас обеих, как сторож.

Я проснулась оттого, что кто-то звонил.

Звонок был резкий, дребезжащий, настойчивый, и я не сразу поняла, что это колокольчик над входной дверью. Он звонил не переставая, как будто кто-то дёргал за шнурок обеими руками. В комнате было светло, непривычно светло, и этот свет мерцал, красно-оранжевый, и пах дымом.

Мойра уже вскочила и стояла, ошеломлённая, с плащом в руках. Из задней комнаты, где стояли коробки со списанными книгами, валил густой дым, и оттуда же шёл треск пламени. Я схватила телефон, набрала номер, закричала в трубку адрес, и в ту же секунду колокольчик замолчал.

Мы выбежали на улицу. Соседи из пабов напротив, привлечённые звоном, уже бежали к нам, кто с огнетушителями, кто с одеялами. Через несколько минут на Вест-Боу завыли сирены. Пожарные работали быстро. Когда огонь потушили, Мойра сидела на ступенях соседнего кафе, завёрнутая в чужой плед, и смотрела на закопчённые окна своей лавки.

— Задняя комната сгорела, — сказала она спокойно. — Передняя уцелела. Книги, считай, все целы. — Она повернулась ко мне. — А папка?

— В сейфе, — ответила я. — Мы не открывали его.

Мойра кивнула и впервые за все эти недели закрыла глаза.

Пожарный инспектор подошёл к нам минут через двадцать. Он не смотрел ни на меня, ни на Мойру, смотрел на свой планшет.

— Очаг возгорания находился у задней двери, — сказал он. — Есть следы горючей жидкости. Это поджог.

Я стояла, не чувствуя холода, и вдруг осознала, что в кармане у меня нет часов. Я лихорадочно ощупала куртку, потом пальто, потом поняла: они остались на подоконнике.

Я побежала наверх через дым и копоть, не слушая криков пожарных. Дом ещё хранил запах гари, но огонь не добрался до чердака. На подоконнике, на том самом, на котором мы увидели друг друга в первый раз, лежали серебряные часы. Стрелки по-прежнему стояли на без двадцати двенадцать. А рядом, прислонившись к стене, на коленях сидел Аласдэр.

Он был прозрачен, как стекло. Сквозь его лицо я видела трещины штукатурки. Рука, которой он опирался о пол, не оставляла на нём никакого следа.

— Я звонил, — сказал он едва слышно. — Колокольчик. Пришлось… использовать всё. Простите. Кажется, я переборщил.

— Аласдэр, — прошептала я, опускаясь рядом. — Держись. Пожалуйста.

— Я держусь, — ответил он. — Просто немного… теряю очертания.

Книги и люди были целы. Но на моих глазах он начал гаснуть.