Четвёртый завод: признание

Утро было ясное и холодное, с тонким туманом над рекой, и от этого всё вокруг казалось нарисованным в один подход.

Элишка проснулась за полчаса до звонка будильника и сразу вспомнила про четыре тёмные насечки. Она не стала смотреть на ключ. Она оделась, спустилась в мастерскую, налила себе чаю и села перед часами ратуши, которые молчали, как всегда в начале этого вторника.

— Сегодня твой день, — объявила пани Мирослава, входя с пакетом. Булочки были горячие, печь, судя по запаху, работала замечательно.

— Он закончится в шесть вечера, — сказала Элишка.

— Какая ты неромантичная.

— Я знаю.

Она не стала отвечать остроумно. Просто съела булочку, потому что была голодна. Пани Мирослава посмотрела на неё с подозрением, но промолчала.

Часы ратуши она собрала, как раньше, спокойно, не торопясь, и к трём они тикали ровно. Но сегодня это не было главным. Главное ждало в без четверти двенадцать.

Колокольчик прозвенел в до-диез. Влетели велосипед, рюкзак и Якуб.

— Простите, простите, простите. Посылка для мастера Кржижа. Две секунды.

Элишка положила пинцет и встала. Руки у неё дрожали, и она не стала их прятать.

— Якуб, — сказала она. — Мне нужно сказать тебе одну вещь. Она прозвучит безумно. Можно?

Он остановился. Войтех, сидящий за лупой, застыл, и брови его поднялись очень медленно.

— Конечно, — сказал Якуб. — Но у меня две секунды.

— Мне нужно больше.

— Хорошо.

Она вдохнула.

— Я живу один и тот же день. Уже четвёртый раз. У меня есть часы, которые отстают на сутки. Если их завести, я просыпаюсь вчера. Я знаю, что ты скажешь через минуту, и что у тебя в рюкзаке диктофон, и что ты слушаешь трио «Полчаса до рассвета». Я повторяю тебе это не потому, что я сумасшедшая, а потому, что мне больше нельзя молчать.

Якуб смотрел на неё. Лицо его менялось, как небо перед грозой: недоумение, потом осторожность, потом что-то тёмное и обиженное.

— Это шутка? — спросил он тихо.

— Нет.

— Потому что она не смешная. — Голос у него стал ровным и холодным. — Я не люблю, когда надо мной смеются. Я привык, что надо мной смеются, но обычно хотя бы не так изобретательно.

— Якуб…

— Вы подслушали меня на мосту. Вы видели диктофон, наушники, наклейку, не знаю что. И теперь делаете вид, что знаете меня. Это… — Он замолчал, подбирая слово. — Это нечестно.

— Я не подслушивала. Я правда…

— Мне пора, — перебил он. — Подпись нужна?

Войтех молча расписался. Якуб взялся за велосипед. Элишка рванулась к стойке, вырвала из блокнота листок, сложила пополам и протянула ему.

— Прочитай. Не сейчас. Когда я скажу.

— Когда вы скажете?

— Нет. Просто не сейчас. До вечера.

Он взял листок, не глядя, сунул в карман, как суют квитанцию, и вышел. Колокольчик прозвенел в до-диез коротко, сухо.

Элишка опустилась на стул. Руки её больше не дрожали, они просто лежали на коленях, как вещи, которые сдали на хранение.

— Ну, — сказал Войтех. Это было единственное слово за пять минут, и в нём уместилось всё.

— Я знаю, — прошептала она.

— Что ты ему написала?

— Три вещи, которые произойдут сегодня. Одну в двенадцать десять. Одну в два сорок. Одну в четыре ноль семь.

Войтех положил лупу.

— А если они не произойдут?

— Они произойдут. Они произошли уже три раза.

Он медленно кивнул и ничего больше не сказал.

В двенадцать десять дверь распахнулась без стука, и на пороге возникла пани Мирослава, раскрасневшаяся и торжественная.

— Колено, — объявила она, — старше метеорологов.

Войтех чуть не уронил чашку. Элишка закрыла глаза.

В два сорок по реке прошла баржа с зелёной трубой и дважды прогудела, низко, протяжно, так, что задрожали стёкла. Это была самая обычная баржа, но Элишке показалось, что она гудит прямо ей в сердце.

В четыре часа она не могла работать. Она сидела на стуле, смотрела на дверь и слушала, как тикают часы ратуши.

В шестнадцать ноль семь с набережной донёсся звук, нечто среднее между кашлем и рыданием.

Дверь распахнулась. На пороге стоял Якуб, бледный, с цепью в руке, похожей на мёртвую змею, и в другой руке, смятый до того, что бумага почти порвалась, держал её листок.

Они долго смотрели друг на друга. Войтех, не говоря ни слова, поднялся, надел шляпу и вышел, и колокольчик в этот раз зазвенел так тихо, что его можно было принять за дыхание.

— Это случилось, — сказал Якуб. — Всё. Пани с коленом. Баржа. Цепь. Я стоял напротив лавки с зонтами и смотрел, как она лопается, и вспоминал строчку, которую прочитал в двенадцать пятнадцать. — Он сглотнул. — Я решил, что это розыгрыш. Что вы сговорились с пани Мирославой. Что баржа… не знаю. Но цепь я проверял сегодня утром.

— Я не сговаривалась.

— Тогда как? — Голос у него дрогнул. — Скажите мне как.

Элишка поднялась. Она могла бы объяснить про часы, про засечки, про предыдущие дни. Но вместо этого сказала то, что на самом деле хотела сказать:

— Я не знаю как. Я знаю только, что мне очень страшно.

Он нахмурился.

— Страшно?

— Я боюсь, что ты не поверишь, и что я зря потратила день. Боюсь, что ты поверишь, и что у тебя изменится лицо. Что ты начнёшь видеть во мне не меня, а какую-то странную женщину с часами. — Она замолчала, потом добавила тише: — Но больше всего боюсь, что завтра ты не вспомнишь этого разговора. Потому что завтра для тебя может не быть.

— Что значит, не вспомню?

— Когда я заведу часы, ты вернёшься в утро. Ты не будешь помнить ничего, а я буду помнить всё.

Якуб медленно опустился на табурет.

— То есть я… я уже раньше…

— Раньше. Три раза. Ты говорил мне про бабушку. Про школу. Про то, что дождь лучше всего слышно на мосту. И сегодня снова. Для меня ты каждый раз новый, и каждый раз настоящий. Я просто… я никак не могу решить, что с этим делать.

Он молчал так долго, что тиканье часов ратуши стало казаться оглушительным.

— Я не знаю, верю ли я, — сказал он наконец. — Но я знаю, что цепь лопнула в четыре ноль семь. А ещё знаю, что вы не умеете врать. Вы плохо врёте. Это видно.

— Правда?

— Правда. — Он слабо улыбнулся. — Когда врёте, вы смотрите в колесо.

Элишка засмеялась, и из глаз у неё потекли слёзы одновременно, и она вытерла их ладонью, оставив на щеке полоску смазки.

— Мне нужно, чтобы ты помог, — сказала она. — Потому что я одна уже не справляюсь.

— Чем помочь?

— Понять, что это за часы. И что они у меня отнимают.

Якуб поднялся. Он аккуратно сложил смятую записку, разгладил её пальцем и положил в нагрудный карман, поближе к сердцу.

— Показывайте, — сказал он. — Только, пожалуйста, ничего не говорите правильно. Говорите, как есть.