Якуб без маски

Зонтик нашёлся в углу за ширмой: огромный, чёрный, с деревянной ручкой в виде утиной головы. Войтех называл его «Адвокат», потому что он всегда оказывался рядом, когда нужно было защищаться.

Элишка заперла мастерскую в без десяти девять. Дождь не стихал, он просто стал мягче, как человек, который устал спорить. Фонари на набережной стояли в жёлтых ореолах, и каждая лужа держала по маленькому перевёрнутому городу.

Старый мост был пуст. Вода под арками шумела глухо, значительно, как в большом зале, где репетирует оркестр. Якуб уже стоял у третьей арки, под нависающим каменным выступом, где сохранялся клочок сухого пространства. Он был без велосипеда, с наушником в левом ухе, и, увидев её, торопливо вытащил его, как будто его застали за чем-то личным.

— Вы пришли, — сказал он.

— Вы удивлены?

— Немного. Я всё время думаю, что люди скажут «да» из вежливости и не придут.

Она подняла зонт так, чтобы хватило на двоих.

— Я не из вежливых.

Он засмеялся и шагнул под зонт. От него пахло дождём и корицей, хотя корицы сегодня никто не упоминал.

Некоторое время они просто стояли и слушали. Элишка заметила, что ждёт чего-то, слов, жеста, привычной вспышки сценария, но ничего не приходило, и это молчание не давило. Оно было как тёплый плед.

— Бабушка учила меня так, — сказал наконец Якуб. — Закрой глаза и назови три звука. Потом ещё три. Потом ещё. Пока не перестанешь бояться.

— Чего?

— Любого страшного. Мне было семь, я боялся грозы. Мама ругалась, папа смеялся, а бабушка села со мной на подоконник и сказала: «Гром не страшный, он просто очень большой. Давай слушать, из чего он состоит».

Элишка закрыла глаза.

— Дождь по зонту, — сказала она. — Вода под мостом. Ваше дыхание.

— Далеко где-то, баржа, — добавил Якуб. — Куранты опаздывают на две секунды.

— Они всегда опаздывают.

— Это моё любимое. — Он помолчал. — Бабушка говорила, что город, который опаздывает на две секунды, не торопится умирать.

Он не сказал «умерла». Элишка открыла глаза и увидела его лицо в свете фонаря: спокойное и очень открытое, как раскрытая ладонь.

— Когда?

— Два года назад. Весной. — Он провёл рукой по перилам. — Я тогда понял, что у меня нет ни одной её записи. Ни голоса, ни шагов, ни как она ставила чайник. Я столько раз думал: «Успею, запишу потом». И вот я купил этот диктофон и стал записывать всё подряд, всё, что нельзя будет вернуть. Звон трамвая. Старушек на мосту. Колокольчик в вашей мастерской.

— Чтобы удержать.

— Чтобы удержать, — согласился он. — Хотя понимаю, что так не получится. Звук всё равно уходит. Но, по крайней мере, остаётся тень.

У Элишки перехватило горло. Это были слова Войтеха, только сказанные с другой стороны: «Они берут то, что мы больше всего хотим удержать». И вот перед ней стоял человек, который всю жизнь пытался удержать то, чего у него отняли, и нигде не искал волшебных часов. Он просто ставил диктофон и слушал.

А она, с ключом в кармане, на котором темнели уже три засечки, пыталась удержать целый день.

— Мне иногда кажется, — произнёс Якуб, — что я слишком много говорю про смерть для человека, которого вы знаете от силы сутки.

— Мы знакомы не сутки, — сказала Элишка. — Мы знакомы, как минимум, полгода. Только вы проезжали мимо.

— Вы хотите сказать, что я идиот.

— Нет. Я хочу сказать, что мы оба идиоты.

Он расхохотался так, что эхо пошло по воде. Потом внезапно, как человек, решившийся на что-то, достал из кармана второй диктофон: оказывается, он всегда носил запасной.

— Можно? — спросил он. — Только одну вещь. Скажите что-нибудь. Не умное. Не остроумное. Что-нибудь неидеальное.

— Прямо сейчас?

— Прямо сейчас. Это чтобы я потом мог послушать и вспомнить, какая вы без сценария.

Элишка вздрогнула. Он не знал про блокнот. Он вообще ничего не знал, но выбрал именно эти слова, как будто нарочно.

Она посмотрела на красную кнопку, на тёмную реку внизу и на человека, у которого дождь капал с ресниц.

— Я боюсь, — сказала она в диктофон. — Боюсь, что если всё сделаю правильно, то потеряю то, что мне дороже всего правильного. И не знаю, что это.

Диктофон тихо щёлкнул. Якуб не стал говорить ни «спасибо», ни «понимаю», ни что-либо ещё. Он просто кивнул и выключил запись. И это молчание было лучшим ответом, какой она могла получить.

— Знаете, — сказал он после паузы, — я вдруг понял, что боюсь вас потерять. Хотя я вас ещё не нашёл. Это странно?

— Нет, — выдохнула Элишка. — Это… очень знакомо.

Ей хотелось сказать больше. Что она знает его всего несколько дней, а живёт рядом с ним уже четвёртый вторник. Что она любит не идеального слушателя из своего блокнота, а того, который сегодня сидел на полу мокрый и смущённый и сказал: «Когда очень плохо, иногда смешно». Что она готова не знать его ответов, потому что именно незнание делало их живыми. Но слов не нашлось, и она просто сказала:

— Спасибо, что позвали.

— Спасибо, что пришли, — ответил Якуб.

Он проводил её до набережной. Дождь шёл мелкий и бесконечный, как музыка без конца, и у самой двери мастерской Якуб остановился.

— Увидимся завтра? — спросил он.

Она открыла рот и закрыла. «Завтра» у неё было странным понятием. Она не знала, будет ли у него завтра то же лицо, те же слова и то же выражение глаз, когда он спросит.

— Конечно, — солгала она. — Завтра.

Он улыбнулся, кивнул и пошёл, толкая велосипед, и силуэт его таял под дождём, пока не стал просто звуком шин по мокрому камню.

Она осталась на пороге с мокрым зонтом. Потом поднялась в комнату под крышей, села на подоконник и положила часы на колено.

У неё оставалось две засечки. Она могла ещё дважды стереть этот вечер, этот мост, эту фразу про боязнь. И с острой, почти физической ясностью поняла, что если сотрёт, то Якуб никогда не узнает, что она её произнесла.

Но молчать дальше она тоже не могла. Она слишком долго пыталась исправить его, подогнать под чертёж. Единственный способ узнать, любит ли она настоящего, был показать ему себя настоящую, вместе со всей этой нелепой, невозможной правдой.

— В следующий раз я ему расскажу, — сказала Элишка часам. — Всё. Даже про вас.

Часы тикали ровно, как будто соглашались. Или как будто им было всё равно.

Она вставила ключ, повернула его в четвёртый раз и закрыла глаза.