Вдвоём против часов

Часы лежали на столе под лампой, и впервые за все эти дни на них смотрели двое.

Якуб склонился так близко, что почти касался носом латуни. Элишка протянула ему лупу, он взял её двумя пальцами, как берут что-то хрупкое, и долго молчал.

— Они тикают странно, — сказал он наконец.

— Ход ровный.

— Нет. Слушайте. — Он поднёс диктофон и включил запись. — Раз-два, раз-два. А между ними… Слышите? Тишина.

— Тишина есть у любых часов.

— У этих она особенная. Короткая, как вдох, который не закончился. — Он поднял глаза. — Как будто что-то внутри считает.

Она вдруг поняла, что за три года работы ни разу не слушала между ударами. Только удары. Именно этому её учили: ритм, анкер, спуск. Пауза была просто пустым местом.

— Давай посмотрим, что считает, — сказала она.

В половине шестого явился господин Грубеш, суровый, как тарелка с овсянкой. Элишка вынесла ему упакованные часы ратуши, чертежи и сертификат на механизм, и руки у неё не дрожали. Он вслушался в ход, нахмурился и коротко кивнул.

— Ровный. Результаты в пятницу.

— Спасибо.

— Не за что. Это протокол.

Он ушёл. Элишка стояла на пороге, глядя ему вслед, и думала, что должна чувствовать что-то огромное: триумф, ужас, надежду. А чувствовала только странную лёгкость, как будто отдала не работу всей зимы, а тяжёлый чемодан.

— Всё? — спросил Якуб.

— Всё. Теперь часы.

Они сели за стол. Элишка открыла заднюю крышку тонким лезвием, и Якуб затаил дыхание, когда внутри блеснули шестерни: мелкие, с зубцами не больше волоса, собранные так плотно, что механизм казался единым организмом.

— Красиво, — выдохнул он.

— Это не швейцарская работа. И не наша. Я такого никогда не видела.

Она вынула колесо за колесом, раскладывая их на бархате по порядку. Движения сегодня были другими: не быстрыми и точными, а бережными, как у человека, который знает, что раскрывает чужую тайну.

На внутренней стороне задней крышки, там, где раньше были только царапины, обнаружилась гравировка. Мелкие буквы по кругу, потёртые временем. Элишка поднесла лупу к самому свету и прочитала вслух:

— «Для тех, кто опоздал на одно слово».

Якуб медленно выпрямился.

— Это… вот оно, — сказал он. — Это было сделано для таких, как мы. Для людей, которые не успели.

— Или для тех, кто боялся, что не успеют, — тихо ответила Элишка.

В этот момент дверь распахнулась без стука, и мастерская наполнилась запахом ванили, теста и жизни.

— Я не помешаю! — объявила пани Мирослава. — Я только за мастером. У нас сегодня реванш. Что это вы делаете?

Она подошла к столу и склонилась над разобранными часами, как над младенцем в корзинке.

— Мы чиним часы, — быстро сказал Якуб.

— Это не починка, — решительно возразила пани Мирослава. — Я двадцать лет слежу, как Войтех чинит. Он бормочет и ругается. А вы шепчетесь и смотрите друг на друга. Это что-то другое.

Элишка с Якубом переглянулись. Он первым нашёл выход.

— Пани Мирослава, вы не могли бы нам помочь? Как свидетель. Нам нужно, чтобы кто-то посторонний подтвердил… — Он запнулся. — Что эти часы идут.

— Идут? Идут. Слышу. — Она прислушалась с таким серьёзным видом, будто её приглашали на государственную экспертизу. — Идут как положено. Чуть тоскливо.

— А что они показывают?

— Время.

— Какое?

Пани Мирослава посмотрела на циферблат, потом на окошко внизу, потом на свои часы на запястье, потом снова на окошко и нахмурилась.

— Они показывают вчерашнее число.

— Именно!

— Это поломка, — безапелляционно сказала она. — Мой Ярда носил такие. У них календарь отстаёт на сутки, потому что колесо зашлось. Это лечится ударом. Вот так.

И она, прежде чем кто-нибудь успел её остановить, звонко постучала пальцем по задней крышке.

Все замерли.

Ничего не произошло. Часы тикали. Но Якуб побелел, а Элишка поняла, что у неё остановилось дыхание.

— Что? — насторожилась пани Мирослава. — Что я сделала?

— Ничего, — сказала Элишка. — Вы просто великолепны.

— Конечно. Я всегда это говорила. — Она села на стул с удовлетворённым видом. — Пишите, свидетель дал показания. Двое молодых людей разобрали часы и разговаривали о времени так, словно оно им должно денег. Подпись: Мирослава Тихая, пекарь, колено старше метеорологов.

Якуб прикусил губу, чтобы не расхохотаться, и записал это на обрывке бумаги. Потом протянул ей ручку, и пани Мирослава расписалась с таким размахом, что бумага порвалась.

Когда она отправилась пересчитывать Войтеховы ходы, оставив после себя тёплый запах теста, они вернулись к столу.

— Она, кажется, ничего не поняла, — прошептал Якуб.

— Она поняла всё. Просто не стала спрашивать.

Элишка взяла самое маленькое колесо, на которое прежде не обращала внимания: тонкий диск с пятью зубцами, спрятанный в самой глубине, под основным механизмом. Четыре зубца были сколоты, как будто их погрызла мышь. Пятый оставался целым, но чуть иначе, чем остальные: он был темнее, глубже, и на нём, едва заметно, виднелась красная точка, как капля сургуча.

— Вот оно, — сказала она. — Счётчик.

— Четыре сколотых, — прошептал Якуб. — Значит, четыре раза.

— Четыре. И пятый.

Они оба смотрели на пятый зубец, и Элишка почувствовала, как внутри у неё всё оседает. Ей казалось, что она подозревала это с самого начала, но услышать подтверждение было как наткнуться ночью на невидимую стену.

— Что значит красная точка? — спросил Якуб.

— Не знаю. Остальные не отмечены.

— Может быть, это… последний?

— Последний, — сказала Элишка. — После него колесо не провернётся.

— И что тогда?

Она не успела ответить. В дверях, прислонившись к косяку, стоял Войтех. Он вернулся так тихо, что даже колокольчик не успел его выдать, и теперь смотрел на разобранный механизм с выражением, которое Элишка до этого видела только на фотографии: человека, который нашёл потерянное.

— Закройте, — сказал он глухо. — Закройте их, и идёмте.

— Куда?

— Ко мне за ширму. Я должен рассказать вам, что стало с Властой. Пока не поздно.