Исповедь мастера

Они сели за ширму втроём: Войтех на своё место за письменным столом, Элишка и Якуб на два табурета напротив. На столе стояла остывшая чашка, и никто не притронулся к ней.

Войтех достал из нижнего ящика фотографию и положил её между ними, смеющимся лицом вверх.

— Её звали Власта, — сказал он. — Я никогда не рассказывал, потому что слова делают всё меньше. Но вам придётся выслушать, пока вы не наделали того же.

Он помолчал, собираясь.

— Мы открыли эту мастерскую вдвоём. Она читала мне вслух, пока я работал, чтобы я не одичал. Она придумала колокольчик. Она смеялась так, что у клиентов портилось настроение: они приходили сердитые, а уходили, забыв, зачем приходили. — Он провёл ладонью по фотографии. — А потом у неё заболело сердце. Не сразу, не громко, как это бывает в романах. Просто однажды она села на ступеньку и сказала: «Подожди, я отдышусь». И отдышалась не до конца.

Элишка почувствовала, как Якуб сжал её ладонь под столом.

— Врачи давали ей год. Может, два. Я был часовщик, понимаете? Человек, который починит что угодно. И вот в один день на распродаже старой аптеки мне попались часы. Продавец сказал, что они отстают на сутки, и это единственный их недостаток. Я купил, потому что мне стало смешно: время, которое отстаёт. Мне, который привык, что время бежит.

— Вы завели их, — сказала Элишка.

— В тот же вечер. Просто чтобы понять механизм. — Он горько усмехнулся. — Проснулся во вчера, с Властой рядом. Здоровой, смеющейся, ещё не знавшей, что через неделю ей станет хуже. И я подумал: вот оно. Я не вылечу её, но смогу подарить ей лучшие дни. Столько, сколько захочу.

— Четыре раза, — тихо сказал Якуб.

— Четыре. Я придумывал ей идеальные вечера. Закаты, о которых она мечтала. Вина, которое ей нравилось. Я знал каждое её слово наперёд, и каждый раз это было как подарок. Первые два раза она была счастлива. На третий начала замолкать. На четвёртый однажды вечером положила руку мне на лицо и сказала: «Войтех, милый, я не помню, как мы ссорились из-за колокольчика».

Он замолчал. Брови его, обычно такие подвижные, лежали, как два уставших крыла.

— Мы ссорились из-за колокольчика, — продолжил он. — Два месяца назад. Я хотел до-диез, она хотела соль. Ругались до слёз. А потом мирились так, что было стыдно перед соседями. Это было нашим. И вот она не помнила. Не потому, что болела. Потому что тот день, который я переиграл, исчез. Часы не просто возвращают тебя во вчера. Они стирают прежнее. Каждый «улучшенный» день заменяет настоящий, и настоящее нельзя вернуть. Люди вокруг тебя тоже начинают жить в той версии, которую ты выстроил. А у них нет ни твоей памяти, ни твоего выбора.

— То есть она потеряла…

— Нашу жизнь. Без ссор, без глупостей, без опозданий. Всё то, что делает любовь любовью, а не чертежом. У неё оставались только лучшие вечера, и она сказала мне: «Они прекрасны, но они не мои. Я как будто живу чужую жизнь, и она очень красива, и мне в ней холодно».

Якуб слушал, не двигаясь. Элишка видела, как у него побелели костяшки пальцев.

— Что она вам велела?

— Остановиться. Она взяла с меня слово: никогда не заводить в пятый раз. Сказала, что последний возьмёт то, что дороже всего, и что она не хочет знать, что именно. — Войтех поднял глаза. — Я дал слово. Она умерла той весной. Тихо, ночью, с рукой у меня на лице. И в ту же неделю я понял, что у меня не осталось ни одного настоящего вечера с ней за последний год. Только четыре красивых и пустых.

В мастерской стало так тихо, что слышно было, как за стеной пани Мирослава двигает фигуры на шахматной доске.

— Я пытался избавиться от часов, — сказал Войтех. — Бросил их в Влтаву со Старого моста. Спокойно, в сумерках, никто не видел. А через неделю нашёл их в ящике невостребованных вещей. В той же замше. Я не помню, кто их принёс. Мне до сих пор кажется, что в доме никого не было.

Элишка и Якуб переглянулись.

— Я перестал спрашивать, — продолжил Войтех. — Я положил их на самое дно и сделал вид, что их нет. Так я прожил тридцать лет. А потом ты, Элишка, достала их на свет. И я понял, что это не случайность.

— Мастер, — сказала она, — но что берёт пятый?

— Не знаю. Власта не хотела знать. А у меня не хватило храбрости проверить. — Он подался вперёд, и в глазах его была такая мольба, что Элишка не смогла встретить его взгляд. — Я прошу тебя. Не заводи его. Ты можешь потерять башню, конкурс, мастерскую. Это всё поправимо. Но ты потеряешь что-то, чего даже не заметишь. Будешь жить с пустым местом и не знать, откуда оно.

— У меня осталась одна попытка, — тихо сказала Элишка.

— Тогда оставь её.

— Если я не использую её, то день, в котором мы сейчас, останется. Настоящий. С ошибками, с растерянностью. С Якубом, который знает.

— Именно.

Она посмотрела на Якуба. Он сидел бледный, но очень спокойный, и в его глазах она увидела то, чего раньше не видела: не страх, не недоверие, а решимость.

— Он прав, — сказал Якуб. — Элишка, я не помню трёх дней. Для меня их не было. Но ты их помнишь, и они, получается, были. Только в одном человеке. Это… — Он потёр лоб. — Это очень одиноко.

— Я знаю.

— Я не хочу, чтобы ты оставалась одна в своих вчера. Не хочу, чтобы ты жила за двоих.

Она вдруг почувствовала, что плачет, и не стала этого скрывать.

— Давайте решим завтра, — сказал Войтех. — Сегодня уже поздно. Ночь надо провести дома, с мыслями, не с чарами.

Он встал, взял фотографию и погладил пальцем смеющееся лицо.

— Только запомните, — добавил он. — Когда любишь, хочется, чтобы у человека был идеальный день. Но любовь не в этом. Она в том, чтобы остаться с ним в неидеальном.

Он вышел. Колокольчик не прозвенел: Войтех придержал его рукой.

Они остались вдвоём, а на столе между ними лежали разобранные часы, блестящие в свете лампы, как раскрытая рана. Пятый зубец, тёмный, с красной точкой, смотрел на них, как глаз.