Всё, что можно потерять

В комнате под крышей было тихо, как бывает только после слишком долгого разговора.

Элишка сидела на подоконнике, поджав ноги, и смотрела на часы, лежащие на ладони. Она собрала их обратно, колесо за колесом, и теперь они тикали ровно, чуть глуховато, с той самой короткой тишиной между ударами, которую она впервые услышала сегодня. Раньше эта тишина казалась ей пустым местом. Теперь она знала: это дыхание. Это то, чем механизм считает.

Она долго не решалась достать ключ. Потом всё-таки достала и поднесла к лампе. Четыре потемневшие насечки. Пятая светлая, самая нижняя, едва заметная.

— Ты ведь не злой, — сказала она часам. — Ты просто делаешь то, что умеешь.

Часы не ответили. Они были воспитанные.

Войтех просил её не заводить пятый раз. Якуб просил. Власта, которую она никогда не знала, просила тридцать лет назад. Все сходились в одном, и Элишка понимала, что они правы. И всё-таки внутри у неё жил упрямый голос, тот самый, что всю жизнь шлифовал колёса по четвёртому разу: «А если можно иначе?»

Она взяла лупу, ключ и тонкую иглу.

Часовщик не верит в чудеса, но верит в зазоры. Если механизм считает заводы, значит, где-то есть щель. Её можно найти. Можно, например, завести часы не до конца, на полоборота, чтобы вернуться не на сутки, а на несколько часов. Или повернуть ключ в обратную сторону. Или придержать иглой колёсико-счётчик, чтобы пятый зубец не сломался, и тогда пятая попытка останется про запас.

Она проверила все три способа, и все три закончились одинаково.

На полоборота ключ упёрся и застрял, как будто в механизме кто-то сказал: «Нет, так не договаривались». Обратный ход был закрыт стопором, мелким, но железным. А когда она, затаив дыхание, подвела иглу к колёсику, часы вдруг издали звук, которого она не слышала ни разу: тонкий, сухой скрежет, как у зубов, стиснутых от усталости.

Элишка отдёрнула руку.

— Прости, — прошептала она. — Прости.

Скрежет затих. Часы продолжили тикать, но теперь ей казалось, что ход их стал чуть слабее, как у человека, который долго бежал и не может отдышаться. Она поднесла их к уху и ясно поняла: они сработают ещё раз. Только один. И этот последний раз будет не похож на предыдущие.

Она положила часы на подоконник.

Было почти одиннадцать. Город внизу медленно гас: сначала окна на верхних этажах, потом в пекарне, потом в лавке с зонтами. На реке покачивались огни барж.

«Что я хочу удержать?» — подумала Элишка.

Она спросила себя честно, как Якуб просил, без правильных ответов. И вдруг увидела всё сразу, как видят механизм, когда снимают крышку.

Башню. Сто одиннадцать ступеней. Мастерскую с окном на реку. Она хотела её не потому, что мечтала о мастерской, а потому, что мастерская была чертежом идеальной жизни: вот я в башне, вот мои часы идут над городом, вот мне никто не мешает и ничто не торопит. Это была не мечта, а убежище. Место, куда можно спрятаться от всего неидеального: от опозданий, от неловкости, от людей, которые проезжают мимо и которым надо сказать хоть слово.

А сегодня в этом убежище было слишком тесно для двоих.

Телефон на подоконнике коротко мигнул. Она вздрогнула и взяла его.

Сообщение от неизвестного номера, который Якуб вбил ей в телефон вечером, вместе с фразой «чтобы был повод звонить, когда будет повод».

«Не сплю. Я записал сегодняшний день. Весь. С утра, как ты сказала мне про часы, и до вечера, как мастер рассказывал про Власту. На случай, если я его забуду. Просто чтобы у тебя был хотя бы один человек, у которого он тоже остался. Прости, если это глупо».

Элишка прочитала сообщение три раза. Потом прижала телефон к груди, как прижимают к себе что-то живое.

Она не ответила. Не потому что не хотела, а потому что любые слова казались слишком маленькими по сравнению с тем, что он сделал. Он не пообещал ей «я помогу» и не сказал «я поверил». Он просто пошёл и записал, потому что именно так он любил: ловить то, что уходит, и держать на ладони хотя бы тень.

И вдруг, с той ясностью, с какой в тёмной комнате загорается лампа, она поняла, чего боится на самом деле.

Не потерять башню. Не опоздать. Не ошибиться. Она боялась, что у неё есть выбор, и он не про часы, а про то, кем она хочет быть: той, кто всю жизнь живёт во вчера, исправляя, переигрывая и никогда не доживая, или той, кто однажды остаётся в сегодняшнем дне со всеми его шероховатостями.

Она взяла ключ, положила на ладонь и посмотрела на пятую, светлую насечку.

— Если я не использую тебя, — сказала она тихо, — я всю жизнь буду думать, что могла. Каждый плохой день я буду смотреть на тебя в ящике и слушать, как ты тикаешь. И однажды не выдержу, и Якуб проснётся в вчера, которого у него не было. Это то, чего боялась Власта.

Она помолчала.

— А если использую, то заплачу, чем бы ни было то, что ты берёшь. Но по крайней мере я сама выберу день. Не как улучшение, а как прощание.

Звучало красиво, и она не была уверена, что это правда. Но когда она проговорила вслух самое страшное, ей стало немного легче, как бывает, когда достанешь занозу.

Она взяла телефон и написала Якубу всего несколько слов: «Спасибо. Ты можешь прийти на мост? Прямо сейчас».

«Через десять минут», — тут же пришёл ответ. Видимо, он тоже не спал.

Элишка накинула куртку, сунула часы в карман и спустилась по лестнице, стараясь не скрипеть ступенями. Пятая, светлая насечка на ключе билась о подкладку, как маленькое сердце, которое ждало.