Чемодан под крышей

После отъезда Дерека никто не хотел говорить о голосовом сообщении. Поэтому они сделали то, что Харлоу умели лучше всего, — взялись за работу.

Кэтрин полезла на чердак вместе с Флоренс, потому что не хотела оставлять сестру там одну. Так она сказала себе. На самом деле она не хотела, чтобы Флоренс что-то нашла без неё.

Чердак пах пылью и нагретой черепицей. Мамины платья в чехлах, папины лыжи, коробки «Рождество», «Школьное Кэт», «Школьное Найдж». Флоренс улыбнулась, коснувшись одной из них, — впервые за два дня, — и Кэтрин вдруг вспомнила, как носила её на руках по этому самому чердаку, когда малышке было три, а ей четырнадцать, и рассказывала, что за трубами живёт сова, которая ворует непослушных детей. Флоренс тогда рыдала до икоты. Мама три дня не разговаривала с Кэтрин.

Чемодан нашла Флоренс — коричневый, кожаный, задвинутый так глубоко под скат крыши, что пришлось ползти на коленях. Внутри лежали письма. Сотня, а может, и больше, перевязанные тонкой белой лентой — так мама перевязывала рождественские подарки. Все конверты были подписаны одним почерком — маминым, твёрдым, с наклоном вправо.

«Мистеру Томасу Бэнксу».

Адреса менялись: Лидс, Бристоль, Норидж, снова Норидж. И на каждом конверте — красный почтовый штамп: «ВЕРНУТЬ ОТПРАВИТЕЛЮ. АДРЕСАТ ОТКАЗАЛСЯ».

Ни один не был вскрыт.

— Кто такой Томас Бэнкс? — голос Флоренс стал тоненьким, как в детстве.

Кэтрин не ответила. Она перебирала конверты, и пальцы сами делали то, чему научились за двадцать лет работы: сортировали, сверяли, искали систему. Штемпели — с две тысячи шестого по две тысячи шестнадцатый. Десять лет. Иногда по несколько писем в год: на Рождество, летом. Но одно письмо было каждый год. Без исключений.

Четырнадцатое марта.

— Четырнадцатое марта, — сказала Кэтрин вслух. — Каждый год.

— Это чей-то день рождения, — прошептала Флоренс.

Кэтрин знала все дни рождения в семье. Четырнадцатое марта не принадлежало никому из Харлоу.

— Надо открыть, — сказала Флоренс.

— Нет.

Слово выскочило само, раньше мысли.

— Кэт, она сама говорила мне, что хочет что-то рассказать. Может, это оно и есть.

— А может, это просто… — Кэтрин искала слово и не находила. — Личное. Старый друг. Ссора. Мама имела право на свою жизнь, Фло. Не всё в ней должно было касаться нас.

— Сто писем человеку, который отказывался их принимать, — медленно произнесла Флоренс. — Десять лет. Это не «старый друг».

Кэтрин знала, что сестра права. Именно поэтому ей хотелось задвинуть чемодан обратно под скат крыши и вернуться к своим спискам. Двадцать лет она проверяла чужие счета и знала: найдя первую неправильную строку, ты уже никогда не смотришь на всю отчётность как прежде.

— Не сегодня, — сказала она. — Пожалуйста. Мы сделаем это вместе, с Найджелом. Не здесь, не на коленях в пыли.

Флоренс долго смотрела на неё. Потом кивнула.

Они снесли чемодан вниз. Найджел перебрал несколько конвертов и положил их на стол осторожно, будто они могли взорваться. О Томасе Бэнксе он тоже никогда не слышал.

Пока брат с сестрой раскладывали письма по годам на кухонном столе, Кэтрин вернулась на чердак за маминым чехлом для платьев. Так она сказала. На самом деле ей нужна была минута одиночества.

Она села на пол у пустого места под скатом, где стоял чемодан, и тогда увидела его. Маленький квадратный конверт, видимо, выскользнувший из бокового кармана и упавший в щель между досками. Другого цвета — голубой. И почерк на нём был не мамин.

«Миссис М. Харлоу, Орчард-лейн, 14, Литл-Эшфорд, Кент».

Штемпель: Норидж, апрель две тысячи шестнадцатого.

Этот конверт был вскрыт.

Кэтрин вытащила тонкую открытку. Одна строка, написанная торопливо, с нажимом, от которого местами прорвалась бумага:

«Пожалуйста, перестаньте мне писать. Вы сделали свой выбор давно. — Т. Б.»

«Вы сделали свой выбор».

Какой выбор? Когда?

Кэтрин могла спуститься и положить открытку на стол рядом с остальным. Так было бы правильно. Так она сказала бы любому из своих подчинённых: никаких скрытых документов, всё на стол, полная прозрачность.

Она сложила открытку пополам и сунула в карман джинсов.

Потом спустилась вниз с маминым чехлом для платьев в руках, села за стол к брату и сестре и стала помогать им сортировать письма, которые они пока договорились не открывать. Весь вечер голубой конверт жёг ей бедро сквозь ткань — будто она взяла из этого дома не бумажку, а уголёк.