Дерек Пирс

Флоренс почти не спала. Её бывшая комната под крышей стала маминой швейной: там, где когда-то висели постеры, теперь стояла машинка «Зингер» и корзина с лоскутами. Лежать здесь было всё равно что спать в музее собственного детства, из которого уже вынесли главный экспонат.

В три часа ночи она открыла голосовые сообщения. Последнее от мамы — двадцать девятое апреля. Флоренс знала в нём каждую паузу.

«Фло, солнышко, это мама. Ничего срочного. Просто… когда приедешь летом, я хочу с тобой поговорить. О папе. И о себе. Есть вещи, которые мне давно надо было вам рассказать, а я всё не находила слов. Не волнуйся. Люблю тебя».

Она не перезвонила на той неделе. Выставка в Глазго, свадебная съёмка в Инвернессе, что-то ещё. Летом не приехала. А в августе мама умерла в саду среди роз, с секатором в руке, так и не найдя слов.

Об этом сообщении Флоренс никому не рассказывала. Она носила эти тридцать восемь секунд, как камень в кармане, — и чувствовала его тяжесть всякий раз, когда кто-нибудь произносил слово «продажа».

Ровно в девять у калитки остановился серебристый «Лексус».

Дерек Пирс оказался именно таким, каким она его себе представляла, и от этого было ещё неприятнее. Под шестьдесят, загар, седые волосы, зачёсанные назад с той небрежной тщательностью, которая дорого стоит. Улыбка включалась на пороге и не выключалась до самого отъезда.

— Дети Маргарет, — он взял руку Кэтрин обеими ладонями. — Флоренс, ты же была вот такой, когда я приходил сюда на рождественский глинтвейн. Твоя мама так тобой гордилась.

Флоренс не помнила ни одного Рождества с Дереком Пирсом.

Он прошёл в гостиную без приглашения и сел в мамино кресло в цветочек. Кэтрин напряглась, но промолчала.

— Не отниму много времени. Весной ваша мама обращалась ко мне насчёт возможной продажи. Мы обсудили условия с «Эшфорд Хоумз». Она была заинтересована.

— Заинтересована — не то же самое, что согласилась, — сказала Кэтрин.

— Совершенно верно. — Улыбка стала ещё теплее. — Поэтому предложение в силе. Четыреста двадцать, оплата за тридцать дней, никаких ремонтов и показов. Можете даже коробки оставить — покупателя содержимое не интересует.

— Не интересует, — сказала Флоренс, — потому что он снесёт дом.

Дерек посмотрел на неё дольше, чем на остальных.

— Фундамент садится, крышу надо менять, проводка шестидесятых годов. Любой другой покупатель потребует скидку. Ваша мама это понимала.

— Найджелу вы говорили, что у вас есть документы, — сказала Кэтрин. — Можно взглянуть?

— Разумеется. — Он не полез в папку. — Привезу копии в следующий раз. Там только переписка, предварительные расчёты.

Флоренс увидела, как Найджел взглянул на Кэтрин, а Кэтрин — на закрытую папку.

Дерек поднялся.

— Можно в уборную? Я знаю дорогу.

Он знал дорогу. Флоренс, сама не понимая зачем, вышла следом, будто что-то забыла на кухне. Уборная была направо. Дерек пошёл налево.

Он остановился перед дверью папиного кабинета — приоткрытой, потому что Кэтрин утром мерила там стол. Постоял секунду, две, глядя в щель. Флоренс видела его профиль: улыбки не было. Вместо неё — холодное, сосредоточенное лицо человека, который проверяет, на месте ли вещь.

Потом он обернулся и увидел её.

— Ох, — улыбка вернулась мгновенно. — Старость. Вечно путаю эти двери. Маргарет надо мной смеялась.

Когда он закрылся в уборной, Флоренс толкнула дверь кабинета. Всё как при папе: тяжёлый дубовый стол, полки с книгами о мостах — папа всю жизнь был инженером-строителем, — шахматная доска с неоконченной партией, которую мама семь лет не решалась убрать. А в углу у окна — серая металлическая картотека на три ящика, старая, армейского образца, с маленькой замочной скважиной сверху.

Именно туда, Флоренс была уверена, только что смотрел Дерек Пирс.

Когда «Лексус» уехал, Кэтрин стояла у окна, скрестив руки.

— Он так и не показал документы.

— Он знал, где папин кабинет, — сказала Флоренс. — И смотрел на картотеку. Так, будто что-то проверял.

— Фло, не начинай, — фыркнул Найджел. — Человек перепутал двери.

— Человек, который «вечно путает двери», прошёл к ним, как к себе домой.

Она могла бы на этом остановиться. Но камень в кармане вдруг стал слишком тяжёлым.

— Мама звонила мне в апреле, — сказала Флоренс, и голос подвёл её на втором слове. — Оставила сообщение. Сказала, что хочет кое-что рассказать. О папе. И о себе. Что давно должна была нам рассказать.

Кэтрин медленно отвернулась от окна. Найджел застыл с коробкой в руках.

— И ты молчала? — прошептала Кэтрин.

— Я думала, что успею спросить.

Никто не ответил. Над их головами, на чердаке, тихо скрипнула старая доска — просто ветер в щели под крышей. Но все трое подняли глаза одновременно, словно дом наконец решил ответить за маму.