Человек с лампой

Дверь открылась без скрипа, и в комнату вместе с морозным дымом вошёл человек.

Он был высок, сутуловат и очень стар для того, кто так уверенно двигался: Маттиас дал бы ему лет шестьдесят пять. Серая шерстяная шапка, длинное пальто с поднятым воротником, лицо узкое, гладко выбритое, с глубокими складками у рта. В левой руке он держал лампу, стеклянную, старинную, с трещинами в колбе, из которых сочился тонкий золотистый свет. В правой нёс небольшой ящик из тёмного дерева, обитый по углам латунью. Он поставил ящик на пол у порога, осторожно, как ставят на землю спящего ребёнка, и только потом поднял глаза.

— Добрый вечер, — сказал он. — Или доброе утро. Здесь, знаете ли, это быстро теряет значение.

Голос у него был мягкий, спокойный, с лёгким южным оттенком, и от этого голоса Маттиасу сразу захотелось отступить на шаг, хотя он сам не понимал почему.

— Служба спасения Тромсё, — сказал он. — Маттиас Холм. Получен сигнал со станции.

— Конечно, — кивнул человек. — Конечно. Я так и думал, что сегодня придёт кто-то из них. Вы ведь пилот? У вас на плече знак. Эта эмблема, горный орёл на фоне креста. Её нарисовали позже, чем я уехал отсюда, но я слежу за новостями.

Он снял шапку. Под ней обнаружились совершенно белые волосы, коротко остриженные, и высокий, чистый лоб. Он шагнул к печке, протянул к ней ладони и несколько секунд грелся молча, и Маттиас почувствовал, как в комнате меняется воздух. Из тёплого и домашнего он становился другим, внимательным, вслушивающимся.

— Бальтазар Эльмквист, — сказал человек, не оборачиваясь. — Если вам знакомо это имя.

— Знакомо.

— Я так и полагал. Я бывший начальник станции. Каждую зиму приезжаю сюда, смотрю, жива ли она. Старая привычка. Сегодня, как видите, жива.

Маттиас стоял у стола. Тетрадь лежала под жилетом, прижатая к груди, и он вдруг очень ясно ощутил её плоский угол. Он не знал, почему не сказал сразу. Просто что-то в этом спокойном человеке, в его пустых руках, в аккуратно поставленном ящике, подсказывало: не говори. Не сейчас.

— Каждую зиму, — повторил он. — Вы приезжаете на закрытую станцию, на хребет, куда вертолёт не может сесть в метель. Как?

— Пешком, — улыбнулся Эльмквист. — Вы не поверите, но я хорошо хожу. — Он повернулся и посмотрел на Маттиаса. Глаза у него были светло-серые, почти прозрачные, и в них не было ни злости, ни угрозы. Только огромная усталость и что-то ещё, чему Маттиас не нашёл названия. — Давайте не будем играть. Вы видели ступени. Вы по ним сюда поднялись, потому что иначе добраться до «Сольвика» в такую ночь нельзя. Вы знаете, что я знаю, и я знаю, что вы знаете. Зачем нам тратить время?

— Я знаю только, что здесь двадцать лет горит печка, — сказал Маттиас. — И что кто-то отправлял позывной.

— Это Астрид, — тихо сказал Эльмквист. — Астрид Нордли, моя метеоролог. Она жива.

Слова упали в комнату, как камни в колодец. Маттиас ждал, что они что-то сломают: звук, стекло, равновесие. Но ничего не сломалось. Лампа горела. Печка трещала. Только в дальнем углу барограф вдруг сдвинул перо на одно деление.

— Жива, — повторил он.

— Она осталась на последней ступени. Не по своей воле. Я пытался её вывести, поверьте, но ступень не отпускает того, кто её держит. Я ищу способ уже двадцать лет. — Эльмквист коснулся ящика носком ботинка. — В нём всё, что я собрал за это время. Каждая вещь в нём ключ к одной из ступеней. Я могу довести вас до конца. Вы пилот, у вас твёрдая рука и ясная голова. Одна ступень не держит двоих в темноте, а вдвоём мы справимся. Вместе спасём её.

Он говорил так просто, с такой усталой честностью, что на секунду Маттиас поверил. Всё, что он только что прочёл, превратилось в чёрные закорючки на бумаге. Перед ним стоял старик, который двадцать лет искал утраченную коллегу и наконец нашёл того, кто может помочь. Что может быть понятнее?

Но Маттиас был пилотом. Четырнадцать лет он слушал голоса, которые говорили правду, и голоса, которые говорили то, что хотели от него услышать. Первые никогда не складывали слова так гладко.

— Что стало с людьми, которые поднимались с вами? — спросил он.

Эльмквист не вздрогнул. Только веки опустились на долю секунды, совсем незаметно.

— С какими людьми?

— С теми, кто шёл за вами. Вы ведь не один ходите по ступеням. У вас есть помощники. Были.

— Они остались, — сказал Эльмквист. — Остались на ступенях. Помогли, чем могли. Я им очень благодарен.

Это слово «остались» повисло в воздухе, и Маттиас вспомнил запись в журнале. Ступень держится на человеке, который остаётся. Он почувствовал, как внутри у него поворачивается холодное, тяжёлое колесо.

— Понятно, — сказал он. — Спасибо за предложение. Я подумаю.

— Здесь не думают, — мягко возразил Эльмквист. — Здесь решают. Ступень, по которой вы пришли, держится ещё около часа. Потом уйдёт. Вертолёт без неё не поднимется, поверьте старому человеку, он слишком тяжёлый. Всё железо этой ночью принадлежит ступеням. Они его едят. Я мог бы объяснить, как это работает, но времени нет. Выбор у вас простой: идти со мной или остаться здесь навсегда, как остались до вас.

— Как Астрид, — сказал Маттиас.

Вот теперь Эльмквист посмотрел на него по-настоящему. Улыбка исчезла с его лица, не сразу, медленно, словно стекло, которое запотевает с краёв. Он перевёл взгляд на стол. На пустую кружку со снегом. На раскрытый шкаф. И наконец на то место, где под жилетом пилота угадывалась плоская тень.

— Вы читали её журнал, — сказал он негромко.

— Нет.

— Вы лжёте очень плохо. Это вам к чести.

Тишина стала такой плотной, что Маттиас услышал, как у него в висках стучит кровь. Он положил ладонь на ручку фонаря. Эльмквист заметил движение и усмехнулся.

— Бросьте. Я не опасен. Мне шестьдесят шесть лет, я хромаю на левую ногу и боюсь высоты. Всё, что мне нужно, это добраться до Астрид и извиниться перед ней. Двадцать лет я мечтаю это сделать. Не откажите старику.

— Мне нужно знать, что вы с ней сделали.

— Всё расскажу, обещаю. По дороге.

— Нет, — сказал Маттиас. — Вы мне расскажете сейчас или не расскажете совсем.

Он ожидал вспышки, но Эльмквист только вздохнул и поднял ящик. Лампа в его руке вспыхнула ярче, и по стенам побежали золотые пятна.

— Что ж, — сказал он, и в его голосе уже не было ни тепла, ни просьбы. — Вы упрямы. Это хорошее качество для пилота и плохое для человека, которому предстоит дорога. Но я не стану вас принуждать. Идите. Попробуйте завести вертолёт. Потом вспомните, что я предложил.

Он шагнул к двери и вдруг остановился.

— Кстати. Диспетчер вашей службы очень настойчива. Слышите?

Маттиас прислушался. Из угла, где стоял старый радиопульт, донёсся треск, потом шорох, потом слабый, но совершенно ясный голос, который он узнал бы в любой толпе.

— «Север-Четыре», «Север-Четыре», это Тромсё. Маттиас, ты меня слышишь? Маттиас!

Он бросился к пульту. Медная пластина телеграфного ключа дрожала, шкалы горели оранжевым. Он нащупал микрофон и сорвал его с крюка.

— Ингрид! Я здесь. Я на станции «Сольвик».

— Господи, — сказал голос, и на секунду в эфире остался только шум. — Господи, Маттиас. Мы потеряли вас на сорок минут. Вы пропали с экрана в 23:51 и вернулись только сейчас. Эйвинд поднял вторую машину, но метель… — Она замолчала и перевела дыхание. — Ты цел?

— Цел. Вертолёт цел. Ингрид, послушай меня. Здесь что-то происходит. Метель закончилась, сияние сложилось в лестницу, и она…

— Холм.

Это был другой голос, жёсткий и тяжёлый. Эйвинд Лунд взял микрофон, и Маттиас почти увидел, как начальник смены стоит у пульта, сжав кулак.

— Ты нарушил приказ. Ты вылетел один в шторм, потерял связь и пропал на сорок минут. Я не знаю, что ты там нашёл, и мне плевать. Слушай внимательно. Сейчас ты садишься в машину, запускаешь двигатели и возвращаешься. Если не вернёшься через полчаса, я сам вылечу за тобой, и тогда ты объяснишь мне это при всей службе. Понял?

— Понял, — сказал Маттиас.

Он правда понял. Он понял, что Эйвинд беспокоится, что Ингрид плачет, что они там, внизу, в тепле, считают минуты. Они хотели вернуть его. Они имели на это право. Он бы тоже на их месте хотел.

Позади раздался тихий скрип. Эльмквист стоял в дверях, и свет лампы ложился на его лицо золотой маской.

— Время идёт иначе, — сказал он очень спокойно. — Для них прошло сорок минут. Для вас, возможно, больше. Или меньше. Здесь это зависит от того, на чьей вы ступени.

— Тромсё, — сказал Маттиас в микрофон. — Я иду к машине.

— Мы ждём, — ответила Ингрид.

Он повесил микрофон на крюк и посмотрел на Эльмквиста. Тот кивнул, будто они оба пришли к какому-то соглашению, и вышел в ночь. Лампа уплыла в темноту, как рыбацкий фонарь. Маттиас подождал, пока свет исчезнет, взял фонарь и шагнул за порог.

Вертолёт стоял там, где он его оставил, чёрный и молчаливый, как выброшенный на берег кит. Он забрался в кабину, повернул ключ. Ничего. Ни щелчка, ни вздоха стартёра. Он проверил предохранители, аккумулятор, магнето, всё, что могло подвести. Приборы были мертвы. Двигатели спали. Он сидел, вцепившись в штурвал, и смотрел сквозь лобовое стекло на небо.

Ступени над хребтом горели, и нижняя из них, та самая, по которой он прилетел, дрожала на краю и становилась всё прозрачнее. Рядом с ней, чуть выше, ждала вторая, яркая и чёткая, как будто выточенная из льда. А на третьей ступени уже стояла маленькая фигура с золотой лампой.

Эльмквист поднимался. Он не оглядывался.

Маттиас положил ладонь на холодную панель и закрыл глаза. Вернись, сказал он себе. Это приказ. Это разумно. Это единственный способ увидеть Тордис в субботу. Просто выйди из машины и подожди, пока Эйвинд пришлёт вторую…

Он открыл глаза.

Нижняя ступень погасла.