Цифры не сходятся

К пятнице у Кьяры скопилось одиннадцать открыток с оливковой ветвью, и ни одной из них она не ждала.

Она разложила их на столе в номере небольшой гостиницы в деревне Сан-Бартоломео-ди-Лаго, куда перебралась, чтобы быть поближе к вилле, и рассматривала по очереди, как рассматривают улики. Открытки были прекрасные. Плотная бумага «Фабриано», тиснёная ветвь, каллиграфический почерк с тем наклоном, который встречается только у людей, учившихся писать пером, а не пальцем по экрану. «С огромной радостью принимаем приглашение. Мариза Бонетти, кузина». «Мы с супругом будем непременно. Нотариус Бертоцци». «Благодарю за честь! Падре Джованни». «Приедем всей семьёй, нас трое. Семья Мальтони, сыр».

Сыр. Кьяра перечитала. Она готова была поклясться, что в списке гостей нет ни одной семьи, занимающейся сыром.

— Томмазо, — сказала она в трубку. — Ты сегодня что делаешь?

— Сверяю, — отозвался Томмазо хриплым голосом человека, который не спал. — Я составил таблицу. Новую. «Откуда они». Вот. Из одиннадцати открыток семь пришли из Лукки. Два из Пизы. Одна из Виареджо. Одна из Пескьи. Все, кроме двух, написаны одним и тем же человеком.

— Одним человеком?

— Почерк, — объяснил Томмазо. — Видно же. Левое «р» всегда чуть-чуть заваливается. Я в школе занимался графологией. Недолго. Меня выгнали за то, что я нашёл у директора три характера.

Кьяра закрыла глаза. «Одним человеком» означало, что кто-то писал адреса сам и за каждого. Кто-то, у кого есть время, терпение, каллиграфия и очень много причин.

— Мне нужно ещё кое-что проверить, — сказала она. — Ты можешь попросить Беппе Скуилаче перезвонить мне?

Беппе перезвонил через десять минут. Он плакал. Это было ожидаемо, но Кьяра всё равно вздрогнула.

— Синьора Бенедетти! — захлёбывался он. — Я всё поменял! Никаких орехов! Никаких креветок! Жених будет жить!

— Рада слышать, — сказала Кьяра. — Беппе, мне нужно уточнить количество порций. У меня в таблице сто шестьдесят.

— Двести, — ответил Беппе.

— Простите?

— Двести. Мне сказали двести. И Лоренцо подтвердил. Не говорил, но кивнул. И мама тоже говорила.

— Мама?

— Мама жениха. Эльвира. Она звонила дважды. Сказала, что невеста изменила список. Что нужно двести, и ещё несколько столов. Я записал.

Кьяра медленно положила карандаш. Внутри у неё что-то зазвенело, тихо и холодно, как звенит бокал, когда по нему проводят ногтем.

— Беппе, — сказала она, — спасибо. Всё в порядке. Оставьте пока двести.

— Всё хорошо? — встревожился повар.

— Всё прекрасно, — сказала Кьяра, и это была ложь номер два. Или три. Она сбилась.

(Отступление о лжи организаторов. Профессиональный организатор свадеб лжёт не потому, что любит ложь, а потому, что правда обычно требует слишком большого количества согласований. Это, если подумать, и есть главная трагедия этой профессии: все знают правду, но она никогда не успевает стать расписанием.)

В десять она села в машину. В двенадцать была в Милане.

Студия «Карта и перо» располагалась в тихом дворе на Брере, за зелёной дверью, где в витрине лежала одна-единственная перьевая ручка на подушке из бархата. Хозяйка студии, синьора Салерни, была женщиной лет сорока с острыми скулами и очками на цепочке, и о бумаге она говорила так, как другие говорят о любви: с придыханием и без всяких иллюзий.

— Нет-нет, — сказала она, едва Кьяра выложила на стол открытку. — Это не наше. Мы напечатали сто семьдесят комплектов: сто шестьдесят и десять запасных. Ни одного больше. Вот образцы.

Она достала из ящика настоящее приглашение. Кьяра положила его рядом с открыткой. На первый взгляд, они были неотличимы. Тот же цвет слоновой кости, та же гладкость бумаги, то же тиснение: изящная оливковая ветвь, обвивающая край. Но синьора Салерни, сняв очки, достала увеличительное стекло и подвинула к Кьяре обе бумаги.

— Смотрите. Вот наш листок, — она показала. — Симметричный. Мы вырезали клише по эскизу художника. А вот здесь, — стекло переместилось на открытку, — левый листик выше правого. На миллиметр. Видите?

Кьяра видела. Когда знаешь, на что смотреть, невозможно не заметить. Левый листик на открытке был чуть приподнят, словно оливковая ветвь, привстав на цыпочки, пыталась заглянуть через чью-то голову.

— Это не ошибка, — продолжала синьора Салерни. — Это почерк. Клише вырезали вручную, не по компьютерному шаблону. Так делали старые мастера, ещё когда никто не слышал про лазеры. Если у человека дрожит рука, дрожит и листик. Его не исправить. Он остаётся. — Она вздохнула. — Это очень красиво, на самом деле. Я бы хотела с таким познакомиться. Они почти вымерли.

— Типографы старой школы, — сказала Кьяра. — Где такие работают?

— В Лукке, кажется. Или в Болонье. Я как-то видела подобное клише на фабрике в Лукке. Там была лавка, «Гаспарини и сыновья».

Кьяра сидела неподвижно.

Гаспарини.

Конечно. Она знала это имя, она произносила его каждый день уже полгода, подписывала им договоры, вписывала в таблицы. Лоренцо Гаспарини, жених. А ещё: «Э. Г.», внизу сообщения про «дополнение к списку». Эльвира Гаспарини. Мать. Владелица типографии в Лукке, о которой Лоренцо однажды обмолвился за кофе: «У мамы станки, она с ними разговаривает».

Лишний список. Лишние гости. Лишние порции. Всё сходилось, и от этого становилось не легче, а, наоборот, тяжелее, как бывает, когда находишь причину болезни, но не лекарство.

— Спасибо, — сказала Кьяра. — Вы очень помогли.

— Всегда пожалуйста, — улыбнулась синьора Салерни. — Знаете, подделывать приглашения — это, в сущности, высшее признание. Значит, оригинал был настолько хорош, что кто-то захотел его размножить.

— Это не утешает, — призналась Кьяра.

— Нет, — согласилась синьора Салерни. — Но звучит красиво.

В машине, на обратном пути, Кьяра позвонила Эльвире Гаспарини. Она набрала номер, пока ещё не передумала, и слушала гудки с таким чувством, словно прыгала в воду, глубину которой не знала.

— Алло? — раздался голос, ровный, бархатный и немного настороженный.

— Синьора Гаспарини, добрый день. Это Кьяра Бенедетти. Простите за беспокойство.

— Дорогая! — Эльвира сразу оживилась. — Какая приятная неожиданность! Как продвигается подготовка? Я слышала о маленьких трудностях на вилле. Лебеди, да? Какая нелепость. Если нужна помощь, я всегда рядом.

— Спасибо, — сказала Кьяра. — Я звоню по поводу списка гостей.

— Ах да, — сказала Эльвира, и в её голосе мелькнула лёгкая бархатная нота, как перчатка на кулаке. — Я собиралась прислать вам дополнение.

— У меня уже есть одиннадцать ответов от людей, которых нет в моём списке. На приглашениях с оливковой ветвью, где левый листик чуть выше правого.

Тишина на том конце длилась три секунды. Кьяре показалось, что она слышит, как за окном у Эльвиры идёт дождь.

— Дорогая, — произнесла наконец Эльвира очень мягко, — вы удивительно внимательны. Это, безусловно, достоинство в вашей профессии.

— Синьора Гаспарини, это вы напечатали приглашения?

— Я напечатала несколько приглашений для близких родных. Это же мелочь. Я думала, молодые вас предупредили. Мы так давно говорим об этом. Они просто забыли. Вы же знаете, как дети.

— Сорок имён, — сказала Кьяра. — Сорок, синьора. Это не мелочь.

— Вы найдёте место, — сказала Эльвира мягко, как мать говорит с ребёнком, у которого что-то не получается, но который, безусловно, справится. — Вы же умница. Я сама объясню детям, как только представится случай.

— Тогда объясните сейчас.

— Дорогая, они так заняты. Давайте после субботы.

— Свадьба в субботу, синьора Гаспарини.

— Ну вот именно, — сказала Эльвира и тихо рассмеялась. — После субботы всё станет так естественно, что никто и не вспомнит.

Разговор закончился вежливо. Они обе простились так, как прощаются женщины, которые только что обменялись любезностями, угрозами и тремя ложными улыбками, не выдавшими ни единой эмоции. Кьяра положила телефон на сиденье и несколько минут сидела, глядя на озеро, которое отсюда казалось плоским, серым и абсолютно безразличным.

Она могла рассказать всё Джулии. Это было бы честно. Это было бы по правилам. Но Джулия, которая уже вынесла ультиматум по лебедям, получив ещё и этот удар, скорее всего, отменила бы всё сразу, и это не было бы спасением, это было бы концом. Она могла рассказать Лоренцо. Но Лоренцо, учёный, невинный, добрый, любящий мать, разорвался бы пополам, и это тоже было бы не спасением.

Поэтому Кьяра сделала то, что делала всегда, когда не знала, как поступить. Она открыла таблицу. Добавила новый столбец. Назвала его «ДОПОЛНЕНИЕ (Э. Г.)». В первую ячейку вписала «+40». А в соседнюю, мелким шрифтом, как пишут то, чего не хотят видеть: «Сказать молодым. Когда-нибудь».

Телефон пискнул. Сообщение от Томмазо: «Лоренцо просит завтра приехать на виллу и прочитать все документы. Все. Он сказал слово "все" три раза. Я записал». Кьяра перечитала. Потом очень медленно и почти с нежностью подумала о договоре с виллой, лежавшем в её дорожной папке, с подписью Фаусто, с двойной датой и с шестой страницей, которую она сама, признаться, ни разу не дочитала до конца.