Конверты прибыли

В четверг в Лукке шёл дождь. Это был ровный, добросовестный тосканский дождь, из тех, что идут не от злости, а от усердия и хорошо знают свою работу. Он стучал по черепице, стекал по водостокам, наполнял старый колодец во дворе дома Гаспарини и придавал всей улице вид гравюры, на которой кто-то забыл поставить подпись.

Эльвира сидела у окна гостиной с вязанием, которое не вязалось. Спицы лежали на коленях, нитки слегка перепутались, а мысли её были где-то на полпути между озером Комо и почтовым отделением Лукки. С понедельника она получила три письма-ответа с приглашением на свадьбу, четыре телефонных звонка и один визит соседки с пирогом, и каждый раз ощущала то самое приятное тепло, которое испытывает человек, чей замысел начинает исполняться.

Тепло, впрочем, имело оттенок. В глубине, под ключицей, сидело что-то маленькое и колючее.

Во вторник вечером в общий семейный чат, куда её по недоразумению, а может, из вежливости, добавили ещё в августе, пришла фотография. Бальный зал виллы, заполненный белыми птицами. Эльвира рассматривала снимок минут десять. Лебеди были везде. Они стояли на подставках, на полу, на подоконниках, и сквозь стеклянные глаза каждого из них словно просвечивала немая претензия.

«Какой ужас», — написала она тогда в чат. И добавила: «Дорогие, если нужна помощь опытной руки, я рядом».

Ей никто не ответил. Нонна Ассунта прислала четырнадцать лебедей и вопросительный знак. Кьяра Бенедетти, организатор, промолчала. А Джулия просто вышла из чата, возможно, случайно, возможно, нет. Эльвира, заметив это, ощутила то, что чувствовал бы человек, у которого из-под ног тихо вынули коврик.

Но она сказала себе: «Вот видишь. Им нужна опытная рука. А значит, мои сорок гостей придутся как нельзя кстати».

В одиннадцать часов пришёл бридж-клуб. Он пришёл в полном составе: восемь дам в разной степени строгих платьев, с зонтами, с пирожными, с мнениями. Они расселись вокруг ломберного стола в гостиной, разобрали карты и тут же забыли про них, потому что главным в бридже, как знала всякая опытная участница, всегда был не бридж.

— Эльвира, — начала синьора Ферранти, сухощавая вдова судьи, — приглашение просто восхитительное. Оливковая ветвь, тиснение, «Бодони». Я сразу подумала: это в вашем духе.

— Это не мой дух, — быстро сказала Эльвира. — Это жених с невестой заказывали.

— В Милане? — вмешалась синьора Тозини. — Ну, милочка, в Милане у них это не получилось бы. Такой лист может вырезать только Альдо.

В комнате повисла вежливая пауза. Эльвира сделала вид, что поправляет нитки. Пауза, как это бывает, растянулась ровно настолько, чтобы все успели подумать об одном и том же и промолчать.

(Отступление о бридж-клубах. Это самое точное орудие тихой сплетни из всех, что изобрело человечество. Оно не ранит, не кричит, не оставляет следов. Оно просто делает так, что все постепенно знают то, о чём никто ни разу не сказал вслух.)

Звонок в дверь раздался в половине двенадцатого. Эльвира пошла открывать сама, и на пороге, под зонтом цвета перезревшего баклажана, стояла её кузина Мариза Бонетти, в мокрых туфлях и с выражением лица человека, который идёт сообщить хорошую новость, но уже предвкушает плохую.

Мариза была из тех родственниц, которые существуют в каждой семье, как комната, куда никто не заходит, но которую все помнят. Лет на шесть старше Эльвиры, крупная, румяная, с жемчугом, который казался на ней громче, чем на других. На похоронах Альдо она сказала «всё было очень скромно, но мило», после чего Эльвира решила, что кузина должна присутствовать на свадьбе сына ровно для того, чтобы увидеть, насколько всё может быть нескромно.

— Эльвира! — воскликнула Мариза, обнимая её без спроса. — Милая! Такая радость! Ты прислала мне приглашение, я чуть не заплакала. Я, конечно, согласна. Я уже и платье присмотрела. Бежевое.

— Бежевое… — повторила Эльвира. — Мариза, невеста, кажется, хочет, чтобы гости не надевали бежевый.

— Да? — Мариза пожала плечами. — Ну, я же не невеста.

Она вошла в гостиную, поздоровалась с дамами, поцеловала по очереди три щеки, взяла пирожное и, уже сидя в кресле, сказала так, как говорят вещи, которые считают совершенно незначительными:

— Кстати, я уже ответила. Отправила карточку той девушке, организатору. Адрес же был на приглашении. Я такая ответственная. Всегда отвечаю сразу.

В гостиной стало очень тихо. Даже дождь за окном, казалось, прислушался.

— Какой… адрес? — осторожно спросила Эльвира.

— Ну, виллы. Внизу, мелкими буквами, где «Ответ просим направлять». Вилла «Чиньо Бьянко», до востребования, организатору. Я так и поняла, что это ей. Правда, имя там было напечатано, Бенедетти. Кьяра. Какое милое имя.

У Эльвиры внутри что-то сжалось, как рука на вожжах. Адрес. Мелкие буквы. Она переписывала строку «ответ просим направлять» с настоящего приглашения, которое сын показал ей месяц назад, и ей казалось, что это просто деталь оформления, часть красивого образа. Она не подумала. Она, которая всегда проверяла всё по три раза, не подумала самого очевидного: что ответы пойдут не к ней.

— Мариза, — сказала она очень ровно, — ты уверена, что отправила?

— Конечно. В понедельник. Заказным.

— Ах. — Эльвира опустилась в кресло. — Понятно.

— А что такое? — спросила синьора Тозини, и в её голосе зазвенела та особенная нота, с которой начинаются все хорошие истории.

— Ничего, ничего, — сказала Эльвира. — Просто Джулия и Лоренцо так заняты, что… Я просто беспокоюсь, чтобы организатору не пришло слишком много.

— Лоренцо знает, что ты нас пригласила? — спросила синьора Ферранти, глядя поверх очков.

— Конечно, — сказала Эльвира.

Это была ложь номер два, и она получилась хуже первой: ровная, но без запаха свежей бумаги.

Бридж не складывался. Дамы играли рассеянно, делали заявки невпопад, вздыхали над взятками. Мариза рассказывала об операции своей невестки. Синьора Тозини вспоминала, как в её молодости ни одна свадьба без «лишних» гостей не обходилась. А Эльвира сидела и слушала, как в глубине груди тикают какие-то маленькие часы.

Когда дамы разошлись, было уже почти три. Дождь не прекращался. Эльвира убрала карты, вымыла чашки и, решив, что нужно срочно сделать хоть что-то, чтобы не думать, позвонила Беппе Скуилаче.

Телефон принял его голос с таким грохотом, что она отодвинула трубку:

— Эльвира! Дорогая! Я как раз хотел вам звонить!

— Беппе, я насчёт цифры. Помните, я говорила: двести.

— Двести, двести, все записано! А я вот…

— Видите ли, Джулия настаивает, чтобы было ровно двести. И никаких ограничений. Она ещё хочет добавить несколько столов.

— Хорошо, хорошо. Но, Эльвира, вы слышали? — голос Беппе вдруг дрогнул, и она с ужасом услышала в нём всхлип. — Лоренцо… он же чуть не умер у меня на дегустации!

— Что? — Эльвира встала, не заметив, как встала. — Что вы сказали?

— Он забыл про аллергию! Он взял креветку! Я успел только… я успел схватить его за руку… Ох, сеньора, я никогда себе этого не прощу!

— Он жив? — произнесла Эльвира голосом, которого сама не узнала.

— Жив! Жив, конечно! Здоров как бык! Просто… просто он забыл, понимаете? Забыл! Такой человек, учёный…

Эльвира опустилась на стул. Перед глазами у неё на мгновение встало лицо двенадцатилетнего Лоренцо, посиневшее, с широко раскрытыми глазами, и ночной коридор больницы, где Альдо, ещё живой, ещё сильный, сжимал её плечо.

— Беппе, — сказала она тихо, — послушайте меня. Никаких орехов. Никаких морепродуктов. Ни следа. Даже в воздухе. Вы меня поняли?

— Всё меняю, Эльвира! Уже поменял! Через пару дней пришлю новое меню!

— И пусть он его прочитает. Каждую строчку.

— Я уже сказал! Вслух!

Она повесила трубку. Руки у неё дрожали. И в тот момент, сидя в сумерках за столом, с дождём в окнах и тишиной в доме, Эльвира Гаспарини вдруг поняла нечто простое и очень неприятное: она любит сына до смерти и в то же время морочит ему голову. Эти два факта прекрасно уживались в ней, как два жильца в одной квартире, которые не здороваются, но платят за аренду.

Она могла остановиться. Она знала это. Достаточно было позвонить Кьяре Бенедетти и сказать: «Дорогая, я допустила ошибку». Достаточно было написать сыну. Но тогда пришлось бы признать, что она совершила её. А признание было единственной вещью на свете, которую Эльвира Гаспарини печатать не умела.

Она встала, подошла к бюро и достала карточку. На ней перьевой ручкой, мелким аккуратным почерком, она написала две строки.

«Список — 160. Дополнение — 40. Итого — 200».

Потом перечитала. Потом подчеркнула «200» дважды. И только потом заметила, что рука, которая всю жизнь выводила идеальные цифры, на этот раз написала шестёрку так, словно та падает с обрыва.