Жених читает мелкий шрифт

Читать вслух оказалось куда труднее, чем Лоренцо предполагал.

Он обещал Беппе Скуилаче читать каждую строчку и обещание держал, потому что человек, которого однажды спасли от креветки, считает себя обязанным до конца жизни. Читать вслух вообще особая дисциплина. Глаз привык скользить по тексту, пропуская запятые и целые абзацы, как пропускает камни быстрая речная вода. Голос так не умеет. Голос спотыкается на каждом слове и поневоле заставляет понять, что оно значит.

Была суббота, семь дней до свадьбы, час дня. Лоренцо сидел в библиотеке виллы «Чиньо Бьянко», за огромным дубовым столом, на котором Кьяра разложила три папки, две ручки и один планшет. Рядом дремала чучельная сова с табличкой «Бодрствует». Томмазо принёс кофе, потом ещё кофе, потом печенье, а потом, видимо, исчерпав запас гостеприимства, принялся заносить в тетрадь обстановку: «Библиотека. Сова. Жених читает. Возможно, до ночи».

— Начинаем с договора аренды, — сказал Лоренцо и откашлялся. — «Настоящий договор заключён между Управляющей компанией виллы «Чиньо Бьянко», именуемой далее Арендодатель, и госпожой Джулией Альтобелли, господином Лоренцо Гаспарини, именуемыми далее Арендаторы, в лице уполномоченного организатора…»

— Это можно пропустить, — тихо сказала Кьяра.

— Нельзя, — ответил Лоренцо. — Я обещал.

— Кому?

— Одному человеку, который плакал.

Кьяра больше не спорила.

(Отступление о договорах. Договор — это единственный вид литературы, который авторы сознательно делают нечитаемым. Читатель, по их замыслу, должен либо подписать, либо уснуть. В обоих случаях они остаются в выигрыше.)

Он читал час. Потом второй. Голос у него поначалу звучал бодро, потом стал глуше, потом приобрёл ту ровную монотонность, которой обладают только дикторы метеосводок и священники в конце длинной проповеди. Томмазо несколько раз клевал носом и всякий раз тут же просыпался, чтобы записать: «Не сплю». Профессор Кастаньоли ненадолго заглянул в дверь, посмотрел на сидящего над бумагами жениха с чем-то вроде почтения и ушёл на цыпочках, как уходят из комнаты, где молятся.

Кьяра сидела напротив и делала вид, что работает с таблицей. На самом деле она смотрела на Лоренцо и думала о том, какой он странный человек. Рассеянный, добрый, не умеющий отличить креветку от паштета и при этом способный часами читать чужие бумаги с лицом человека, которому дали подержать живую птицу. Она вдруг подумала, что Джулии крупно повезло, и что она сама никогда не скажет ему о его матери. Не потому, что боялась. Потому, что жалела.

— «Пункт четыре точка два, — читал Лоренцо. — Арендодатель обязуется обеспечить доступ к площадке не позднее двенадцати часов дня до даты мероприятия…» Нормально. «Пункт пять. Оплата производится в два этапа…» Нормально. «Пункт шесть, приоритет пользования».

Он остановился.

— «Приоритет пользования площадкой принадлежит той стороне, чьё бронирование внесено в Реестр бронирований Арендодателя первым по дате и порядковому номеру записи. В случае возникновения спора окончательное решение принимает Управляющий».

— Это стандартная формулировка, — осторожно сказала Кьяра. — Я её видела сто раз.

— Стандартная, — повторил Лоренцо. — «По дате и порядковому номеру». Именно «и». Кьяра, а где у вас реестр?

— Реестр? В виде приложения. Приложение три. Но это просто таблица, я не…

— Покажите.

Она достала из папки листок. Лоренцо взял его, надел очки, которых обычно не надевал, и вгляделся. Это была выписка из Реестра бронирований, заверенная печатью: три строки, три номера, три даты.

— Запись триста семнадцать, — прочёл он. — Альтобелли и Гаспарини, внесена двенадцатого февраля. Хорошо. Это мы. А вот запись триста девятнадцать: Общество таксидермии, внесена пятого февраля. Пятого. То есть за неделю до нас.

— Мы это знаем, — сказала Кьяра. — Поэтому они и считаются первыми.

— Нет, — тихо сказал Лоренцо.

Он положил листок на стол и погладил его ладонью, как гладят кошку.

— Видите ли, — продолжил он, и голос его вдруг стал совсем другим: спокойным, увлечённым, почти радостным, так, как говорят люди, когда наконец занимаются тем, что любят. — Я гидролог. Я всю жизнь работаю с рядами наблюдений. Уровни воды, расходы, осадки. И первое правило любого ряда: время течёт в одну сторону. Нельзя, чтобы река поднялась до дождя. Нельзя, чтобы сегодняшняя запись стояла раньше вчерашней. Номера записей в реестре идут подряд, один за другим, по мере того как их вносят. Правильно? Триста семнадцать, потом триста восемнадцать, потом триста девятнадцать.

— Правильно, — согласилась Кьяра, не понимая.

— Значит, запись триста девятнадцать была сделана после записи триста семнадцать. Но по дате она якобы внесена раньше. На неделю раньше.

Кьяра медленно подняла голову.

— То есть…

— То есть либо в реестре ошибка, либо кто-то поставил в строку дату, которой на самом деле не было. Задним числом. — Лоренцо посмотрел на неё поверх очков. — Это не двойная бронь, Кьяра. Это не путаница. Это… ну, как если бы кто-то подправил показания водомерного поста, чтобы доказать, что наводнение случилось раньше, чем на самом деле.

Томмазо, сидевший с открытым ртом, закрыл его и написал: «ЖЕНИХ ПОНЯЛ». Три раза подчеркнул.

(Отступление о цифрах. В цифрах нет ни злого умысла, ни добрых намерений, они не умеют ни льстить, ни обижаться. Именно поэтому те, кто привык жить на слове, цифр боятся больше, чем кредиторов. А те, кто привык жить на цифрах, никак не могут взять в толк, почему им не верят.)

— Если вы правы, — медленно проговорила Кьяра, — Фаусто не ошибся. Он нарочно.

— Я не знаю, — признался Лоренцо. — Я не умею думать о людях. Я думаю о цифрах. Но цифры не совпадают. Это я знаю точно.

Он достал телефон и сфотографировал выписку. Потом договор. Потом приложение. Движения у него были спокойные и точные, как у человека, который берёт пробу воды.

В этот момент в библиотеку вошёл Фаусто Дель Ньеро. Он вошёл, как входит человек, которого никто не звал, но кто совершенно уверен, что его ждали: с широкой улыбкой, в светлом пиджаке, со связкой ключей, которая звенела на ходу, как маленький оркестр.

— Лоренцо! — воскликнул он. — Мой дорогой жених! Слышал, что вы приехали читать. Это замечательно. Это так по-взрослому. Никто из наших клиентов не читает договоры.

— Добрый день, Фаусто, — сказал Лоренцо. — Я как раз хотел вас найти. У меня вопрос по Реестру.

— Конечно, конечно! Спрашивайте!

— Запись триста семнадцать внесена двенадцатого февраля. Запись триста девятнадцать внесена пятого. Объясните мне, пожалуйста, как это возможно.

Улыбка не сошла с лица Фаусто, но на мгновение будто застыла, как лак на холодной поверхности. Потом он расхохотался, легко, заразительно, от души.

— Ах, это! Это, мой друг, ошибка принтера! Вы не представляете, что у нас с программой. Два принтера, два компьютера, никакой синхронизации. Один печатает даты по одному календарю, другой по другому. Мне давно говорили: купите нормальную систему. Но вы же понимаете, старая вилла, традиции…

— Принтеры тоже ведут нумерацию записей? — вежливо спросил Лоренцо.

Фаусто посмотрел на него. Лоренцо смотрел на Фаусто с открытым, доброжелательным, чуть растерянным лицом. Это лицо ни при каких обстоятельствах нельзя было заподозрить в двойном дне.

— Конечно, — сказал Фаусто. — Они у нас, знаете, умные. Современные. — Он повернулся к Кьяре. — Дорогая, я рад, что у вас такой дотошный жених. Это залог долгой семейной жизни. Дотошность. — Он коснулся пальцами лба в шутливом салюте. — Если что-то понадобится, я у себя в кабинете. Всегда рад помочь.

Он вышел, и звон его ключей постепенно растаял в коридоре.

В библиотеке стало тихо. Сова на подставке смотрела на всех с выражением оскорблённого достоинства. Томмазо тихо спросил:

— Что это было?

— Слишком гладко, — сказал Лоренцо. — Слишком быстро. Люди, которые говорят правду, обычно запинаются. А он ответил так, как отвечают заранее подготовленный урок.

— А принтеры?

— Принтеры не ведут нумерацию. Это делает реестр. — Лоренцо усмехнулся. — У меня на работе такие люди бывают. Те, кто подгоняет показания под ответ. Я их не люблю. Но это научный подход, а не обвинение. Мне нужно больше данных.

Кьяра смотрела на него, и в голове у неё что-то менялось, как меняется цвет воды, когда в неё падает луч. Этот человек, рассеянный, робкий, с вечным вопросом в глазах, только что сделал за два часа то, чего она не сделала за два месяца: прочёл шестую страницу.

— Лоренцо, — сказала она, — спасибо.

— Не за что. Просто я не умею быть невнимательным, когда рядом что-то течёт неправильно. — Он вернулся к бумагам. — Давайте дальше. Договор с поставщиками цветов. Потом звуковая аппаратура. Потом кейтеринг.

Кьяра замерла.

— Кейтеринг, — повторила она. — Договор остался у Беппе. Я привезу позже.

— А, ну ладно. Тогда список гостей. Его вы привезли?

— Привезла, — сказала она и достала лист.

Список гостей. Сто шестьдесят фамилий. Ни одной «Бонетти», ни одной «Мальтони», ни одного падре Джованни. Кьяра подала бумагу, и ей показалось, что листок в её руке весит больше, чем все три папки.

Лоренцо принялся читать вслух, медленно, с запинками на трудных фамилиях, и с каждой фамилией она чувствовала, как внутри что-то опускается, всё ниже, всё глуше. Она могла сказать. Прямо сейчас. «Лоренцо, у вас есть мама, и у неё есть сорок гостей». Всего пять секунд. Пять секунд, после которых либо рухнет мир, либо станет легче.

— «Сантини, Рицци, Бьянки, Эспозито…» — читал Лоренцо.

Она не сказала.

В этот момент она впервые поняла, что ложь организатора, как плесень на хлебе, сначала кажется крошечным пятнышком, а потом выясняется, что ты уже давно съела весь ломоть.

А далеко, на втором этаже виллы, в кабинете с задёрнутыми шторами, Фаусто Дель Ньеро снял трубку и набрал номер, который не значился ни в одной из папок.