Двойная бухгалтерия

Фреска и ложь обладают одним общим свойством: обе рано или поздно выступают наружу. Фреска делает это от сырости, ложь от неосторожности. Реставратор знает, что чем тщательнее заштукатурена стена, тем вернее под слоем побелки однажды проступит чьё-то настоящее лицо. Джулия Альтобелли не думала об этом в воскресенье утром, когда на рассвете, в шесть тридцать, вышла в нижний сад виллы «Чиньо Бьянко», но очень скоро ей предстояло убедиться в этом на практике.

Она приехала ночью, на машине, с одним чемоданом, термосом и решением, которое приняла где-то на трассе между Миланом и Комо. Во Флоренции она взяла отпуск на всю неделю, объяснив начальнику, что у неё свадьба, лебеди и проблемы, и начальник, пожилой профессор с седыми бровями, сказал: «Идите и будьте счастливы, а лебедей оставьте мне, я их реставрирую». Вилла не спала. В окнах третьего этажа горел свет: там сидела Кьяра, которая, судя по всему, не спала уже неделю.

Джулия не стала её будить. Она приняла душ, надела свитер Лоренцо, который он оставил ей в прошлый раз, и пошла гулять. Гулять она любила. Особенно в такой час, когда мир ещё не успел решить, каким ему быть, и озеро лежало гладкое, как зеркало, в которое никто пока не смотрелся.

Вчера вечером Лоренцо позвонил ей и два часа рассказывал про Реестр бронирований. Он говорил так оживлённо, как говорил только о паводках и о ней. «Понимаешь, номер триста девятнадцать не может быть раньше номера триста семнадцатого, это же как в ряду наблюдений». Она слушала и улыбалась в темноту. А потом вдруг сообразила, что перестала злиться. Не на лебедей, они по-прежнему стояли у неё в голове рядами. А на Кьяру. Выяснилось, что женщина, которую она накануне чуть не уничтожила взглядом, не причина, а такая же пострадавшая. И Джулия, которая вообще-то терпеть не могла просить прощения, вдруг подумала, что неплохо бы это исправить.

(Отступление о раскаянии. Раскаяние у разумных людей приходит не ночью, как принято считать, а ранним утром, часов в шесть, когда ещё не выпит кофе и совесть, как и всё остальное, работает в режиме экономии энергии.)

Нижний сад виллы спускался к озеру террасами, и на каждой террасе росло что-то своё: на первой лимоны в больших терракотовых горшках, на второй розы, на третьей кипарисы, стоявшие в ряд, как часовые. У самой воды, в тени платанов, прятались две постройки: лодочный сарай и старая оранжерея, стеклянная, давно заросшая, с перекошенной дверью.

Джулия услышала голос, когда проходила мимо.

Голос был приглушённый, но она узнала его сразу. Он принадлежал человеку, который умел говорить так, будто каждое слово бесплатно. В оранжерее кто-то был. Джулия остановилась и, сама не зная зачем, шагнула в сторону, под ветки платана, откуда сквозь грязное стекло просматривалась внутренность.

Там, за маленьким столом, среди пыльных ящиков с землёй и сломанных садовых стульев, сидел Фаусто Дель Ньеро.

Он был без пиджака. Рукава рубашки закатаны. Перед ним стояли две металлические коробки и два блокнота, и он, насвистывая что-то неприятно весёлое, вынимал из одной коробки конверты и раскладывал их по стопкам. Конверты были разные. Одни, плотные, кремовые, с сургучной печатью, на которой чётко читался силуэт лебедя. Другие обычные, деловые, белые, с синей печатью виллы.

Джулия подошла ближе. Вдавила лоб в холодное стекло.

Фаусто пересчитывал. На левой стопке он выводил цифры в одном блокноте, на правой в другом. Левый блокнот был в синей обложке, правый в чёрной. Сначала он открывал синий, вписывал туда небольшую сумму и откладывал конверт к левой стопке, с синей печатью. Потом открывал чёрный, вписывал сумму побольше и клал конверт к правой, с лебедем. Затем конверты из обеих стопок исчезали в одном и том же ящике, на крышке которого значилось «Садовый инвентарь».

Она ничего не понимала и в то же время всё поняла сразу, как понимают вещь, которую давно подозревали, но ни разу не называли.

Два блокнота. Две печати. Два набора предоплат. Двойная бронь не была ошибкой. Она была бизнесом.

— Алло, — сказал Фаусто. В руке у него появился телефон, и он, откинувшись на стуле, заговорил самым дружелюбным тоном, на который был способен. — Да, дорогой, я здесь. Всё идёт по плану. Нет, нет, они ничего не заподозрили. Невеста, правда, приезжала, нервничала, но кто же не нервничает за две недели до свадьбы… А жених читает договоры. Да. Читает. Вслух. Я сам слышал.

Он рассмеялся. Смех был лёгкий, приятный, и от него у Джулии по спине побежал холод.

— Хорошая выставка, — продолжал Фаусто. — Чудесные люди. Ни о чём не подозревают. Эти чучельники такие добрые… Да, получил оба задатка. Нет, суббота, как договорились. Вечером, на свадьбе, когда все напьются и пойдут танцевать, я всё и заберу. Книги в надёжном месте. Там, где никто не станет искать. Среди птичек. — Он снова хихикнул. — Да-да, именно так. Старик пока думает, что королева останется в зале до воскресенья как жест доброй воли. А никто же не полезет под крыло к королеве. Ну, до встречи, мой дорогой. Береги себя.

Он положил телефон на стол, потянулся, зевнул и стал убирать блокноты. В этот момент Джулия сообразила, что у неё в руке телефон. Она подняла его, очень медленно, как поднимают палец над кнопкой, и щёлкнула. Раз. Два. Три. На экране проступили кадры: Фаусто, коробки, конверты, два блокнота. Снимки получились мутные, но этого хватало.

Хватало, пока у неё не хрустнула под ногой ветка.

Фаусто поднял голову.

Он смотрел прямо на окно, на ветви платана, на то место, где за мгновение до того стояла Джулия. Лицо у него было спокойное, но спокойствием, которое бывает у кошки, уловившей шорох. Он встал. Одним плавным движением сунул блокноты в «садовый ящик», захлопнул крышку и пошёл к двери.

Джулия, у которой не оставалось ни времени, ни плана, присела за кадку с огромным лимонным деревом. Кадка была большая, дерево колючее, но кустов поблизости не было. Она закрыла глаза, как делают дети, надеясь, что если не видеть, то и тебя не увидят.

Дверь оранжереи скрипнула.

— Эй? — сказал Фаусто. — Кто там?

Тишина. Только озеро плескалось о камни.

— Кто здесь?

Шаги по гравию. Всё ближе. Джулия слышала, как у неё стучит сердце. Она подумала, что в её биографии есть много вещей, которые она могла бы объяснить: реставрацию ангела, любовь к тосканскому вину, даже неумение водить по горным дорогам. Но объяснить, что делала на коленях за лимонным деревом на заре, она бы не смогла.

— О, какие у вас лимоны! — раздался вдруг звонкий голос.

Фаусто остановился.

По тропинке со стороны ворот, неторопливо, опираясь на палку, шла Нонна Ассунта. На ней был вязаный берет цвета спелой сливы и плащ того оттенка, который в её семье называли «приличным». В левой руке она несла плетёную корзинку, в которой лежали несколько яиц, пучок петрушки и два кабачка.

— Синьор управляющий! — Она помахала ему палкой. — Доброе утро! Я проходила мимо, вижу такие лимоны! У нас в Лекко таких нет. Это, наверное, сорт «сфузато»? Или «феминелло»?

— Синьора… — Фаусто растерялся. Он не ожидал свидетелей, тем более маленьких, румяных и с палкой. — Что вы здесь…

— Я? Я просто гуляю. Меня мой знакомый рыбак привёз. Дивное утро, правда? А вы тоже рано встаёте? Вот это я понимаю, работа. — Она остановилась перед ним и, не давая вставить слово, принялась расспрашивать: где он купил деревья, как их поливает, а правда, что лимоны надо зимой накрывать, а то померзнут, а что, они у вас тут, в этой стеклянной избушке, хранятся?

— В оранжерее, да, — выдавил Фаусто.

— Ах, оранжерея. Покажите!

— Там… нечего показывать, — быстро сказал Фаусто. — Там всё закрыто. Ремонт.

— Ремонт! — воскликнула Нонна, будто ей сообщили о рождении внука. — Как это замечательно, когда у людей ремонт. Идёмте, расскажете. Мне так интересно. А вы мне поможете донести кабачки?

Она взяла его под руку. Это движение, неторопливое, цепкое, без возражений, обладало силой, которой не могли противостоять ни бывшие министры, ни нынешние управляющие. Фаусто, вынужденно улыбаясь, позволил увести себя вверх по тропинке к вилле. Нонна на ходу рассказывала про кабачки.

Перед тем как скрыться за поворотом, она слегка повернула голову и посмотрела прямо на кадку с лимоном. Не на Джулию, просто в её сторону. И коротко, почти незаметно, подмигнула.

Джулия выдохнула. Выдохнула так, будто не дышала целую жизнь.

Она посидела ещё минуту. Потом поднялась, отряхнула колени и вынула телефон. На экране светились мутные, но вполне различимые кадры: две коробки, два блокнота, две печати. Она пролистала их ещё раз, а потом открыла контакты и набрала Лоренцо.

— Ты где? — сонно спросил он.

— В саду, — сказала Джулия. — Ты был прав. Это не ошибка.

— Что не ошибка?

— Всё. — Она повернулась и посмотрела на виллу, на длинный фасад с белыми колоннами, где в окнах разгоралось утро. — Я остаюсь, Лоренцо. Я никуда не уеду. И, знаешь, я хочу поймать этого человека.

— Это хорошо, — сказал Лоренцо после паузы. — Тогда нам придётся сначала разобраться, что он прячет. «Среди птичек». Что это значит?

— Не знаю, — сказала Джулия. — Но у меня есть идея, где искать.

Она не сказала, какая именно. Что-то в её голове уже шевельнулось, тонкое, ускользающее, как шов под перьями. Но пока оно было слишком смутным, чтобы произнести его вслух. Она убрала телефон, поправила свитер Лоренцо и пошла в дом, твёрдым, спокойным шагом человека, который наконец определился, на чьей он стороне.

Над озером поднималось солнце. И триста четыре лебедя в бальном зале, ничего не зная ни о заговорах, ни о блокнотах, ни о чужих тайнах, встретили новый день всё с той же неподвижной вежливостью.