Цена обещания

Чай появился на камне рядом с Эйнаром около полуночи. Вернее, сначала появилась чашка, потом рука, которая её держала, потом борода, потом всё остальное, и только тогда стало ясно, что это Лампа.

— Горячий, — сообщил Лампа, не глядя на Эйнара. — С мёдом. Лампа ничего не знает о том, кто его прислал, и никто ничего не говорил.

— Спасибо, — сказал Эйнар.

— Лампа сказал, что ничего не говорил.

— Я понял.

Эйнар взял чашку и сделал глоток. Чай был травяной, обжигающий, пах вереском и тем неуловимым, что бывает в доме, куда возвращаешься после долгой дороги. Он вдруг понял, что последние шесть часов просидел на камне, не шевелясь, и теперь пальцы не гнутся.

— Она плакала, — сказал Лампа и тут же прикусил язык. — То есть Лампа этого не говорил.

— Хорошо.

— Но если бы Лампа что-то говорил, он сказал бы, что слёзы были хорошие. Настоящие. — Он помолчал. — И что она оставила вам чай. Ну, знаете, так не поступают с людьми, которых хотят забыть.

Эйнар посмотрел в чашку. В ней плавали две крошечные травинки, и он, не думая, начал их считать. Потом остановился. Он вылил остатки чая на землю, чтобы не видеть цифр, и сказал:

— Передай ей, что я тут. Если что.

— Лампа ничего передавать не будет, — оскорблённо заявил Лампа. — Но если так получится, что передаст, то именно в такой формулировке.

* * *

Утром Гримюр Скуггасон пригласил обоих в башенку.

Приглашение пришло в виде записки, написанной каллиграфическим почерком на сером листе, и подписанной одним словом: «Прошу». Эйнар прочитал его, сложил вдвое и положил в карман вместе с тетрадью. Фрейя, которая стояла рядом на крыльце дома Асты, не сказала ни слова, но кивнула, и они пошли рядом, не разговаривая, как идут двое, договорившиеся о перемирии на один день.

В круглой комнате с сотнями свечей их уже ждал хозяин. Он стоял у Книги, заложив руки за спину, и выглядел в точности как человек, которому предстоит сообщить дурную новость и который всю ночь репетировал, чтобы она прозвучала красиво.

— Фрёкен Фрейя, господин Торссон, — сказал он. — Благодарю, что пришли. Я хотел бы обсудить с вами положение дел. Не в качестве давления, а в качестве гостеприимства.

— Мы вас слушаем, — сказал Эйнар.

— Как вам известно, на сотую ночь страница затвердевает. Для вашей сестры это случится через тринадцать ночей. — Он помедлил. — Долина, как я говорил, не выпускает двоих. Но она готова пойти навстречу в определённом смысле.

Он открыл Книгу и положил ладонь на страницу.

— Если один из вас остаётся по доброй воле, второй уходит. Свободно, не потеряв ни дня. Вернётся домой, увидит мать, забудет эти недели как сон. А тот, кто остаётся, получает дар. — Он поднял глаза, и в них было нечто почти умоляющее. — Покой. Полный, окончательный. Он забудет боль. Вся утрата, вся вина, всё, что мучит, уйдёт, как вода в песок. Он будет счастлив здесь, в Бидду, среди тех, кто его понимает. Это не принуждение, поймите. Это предложение.

Наступила тишина. Свечи горели ровно, и в их свете Книга казалась живой.

— Забудет боль, — повторил Эйнар. — Любую?

— Любую.

— И воспоминания о ней?

— О том, что болело. Только о том, что болело.

Эйнар молчал. В его голове уже складывалась схема, точная, красивая, как график: переменные, ограничения, решения. Фрейя: девятнадцать лет, рисует, мама ждёт, впереди училище. Он: двадцать четыре, стажёр, рациональный, неприхотливый, заменяемый. У Магнуса есть ещё два стажёра. Мама справится, у мамы есть Фрейя. Фрейя вернётся. А он будет здесь, и ему не будет больно.

Решение было слишком очевидным. Очевидное он всегда ценил выше чувств.

— Остаюсь я, — сказал он.

— Что? — Фрейя повернулась к нему всем корпусом.

— Это оптимально, — продолжал он спокойно, будто докладывал результаты наблюдений. — Ты моложе. У тебя больше времени, больше возможностей. Мама без тебя не справится, а без меня справится. Я не необходим. Я не…

— Замолчи.

— Фрейя, послушай, это просто расчёт.

— Замолчи!

Она шагнула к нему вплотную. Глаза у неё были сухие и злые, как у кошки, которую подняли за шкирку.

— Ты опять, — сказала она. — Ты всегда так. Ты всегда всё за всех решаешь, считаешь, взвешиваешь, а потом выдаёшь готовый ответ, как прогноз. «Остаюсь я. Ты уходишь. Оптимально». А меня ты спросил?

— Я…

— Ты хоть раз спросил меня, чего я хочу? Хоть раз за всю жизнь?

— Я знаю, чего ты хочешь. Ты хочешь…

— Ты не знаешь! — Она почти задохнулась. — Ты ничего не знаешь! Ты думаешь, что любишь меня, а на самом деле ты просто выбираешь за меня, как выбрал бы ботинки! Ты мог бы остаться вместо меня и счастливо забыть всё, что болело. И тогда я вернулась бы домой, в дом, где кресло, и не помнила бы, как ты сидел на камне шесть часов. Я знала бы только, что у меня когда-то был брат. Нет. Нет, Эйнар. Я не для этого сюда шла.

— Зачем ты шла? — спросил он тихо.

— Чтобы найти бабушку. И чтобы… — Она запнулась. — Чтобы хоть один раз сказать что-то вслух, не боясь, что ты посмотришь на небо.

Гримюр молчал. Он смотрел на них обоих с выражением, которое нельзя было назвать ни довольством, ни огорчением: так смотрит врач на пациентов, которые вот-вот сделают выбор, о котором он давно знает. Но Эйнар заметил, как хозяин чуть заметно расслабил плечи. Как будто спор между двумя людьми, готовыми пожертвовать собой, был ему на руку.

— Я предлагаю вам подумать, — мягко сказал Гримюр. — У вас тринадцать ночей. Не торопитесь. И не сердитесь друг на друга. Самопожертвование — прекрасная вещь, когда у неё нет конкурентов.

Он улыбнулся и закрыл Книгу.

* * *

На улице моросил тёплый дождь, пахнущий хлебом. Они вышли из башенки и остановились у колодца, того самого, который Эйнар измерял. Фрейя стояла спиной к нему, глядя на озеро.

— Я не хотел так, — сказал он.

— Знаю.

— Я не умею по-другому. Я говорил это вчера.

— Знаю. — Она не обернулась. — Это не оправдание. Но я знаю.

Он стоял и смотрел на её затылок, на вересковую былинку в волосах. И вдруг ему стало отчётливо ясно, что он делает то же, что и всегда: вместо разговора строит схему. Он ведь хотел сказать совсем другое. Что боится вернуться домой без неё. Что с августа не мог войти в бабушкину комнату. Что скучает.

Он сказал:

— Фрейя.

Она не ответила.

— Я не хочу оставаться здесь. Не потому, что боюсь. А потому, что тогда ты будешь смотреть на пустой стул.

Фрейя медленно повернулась. На её лице проступало что-то растерянное и хрупкое.

— Это не по расчётам, — сказала она.

— Нет, — признался он. — Это просто правда.

Они постояли молча. Дождь шелестел в вереске. Где-то далеко ударил колокол на башенке, лениво и невпопад, как будто его разбудили.

— Он сказал, что бабушка хотела, чтобы я осталась, — произнесла Фрейя. — Я видела её страницу в Книге. Там было написано.

— Что написано?

— «Ждёт: внучку. Хотела бы, чтобы та осталась». — Она с трудом выговорила это. — Он показал мне. Только мне.

Эйнар нахмурился.

— Бабушка так не думала.

— Откуда ты знаешь? Ты её лучше знал?

— Не лучше. — Он достал из кармана зелёную тетрадь и протянул ей. — Но я прочитал вот это. Она вела дневник. Много лет. Про погоду и про нас. И про долину. Она писала, что надо идти «от того, что считаешь точным, к тому, что боишься сказать». Она никогда не писала «останься». Она писала: «Было бы кому показать».

Фрейя взяла тетрадь двумя руками, как берут птицу. Открыла. Почерк. Крупный, острый. Она читала, и губы её чуть шевелились.

— Это её, — прошептала она.

— Это её. — Эйнар откашлялся. — И там есть ещё. Про папу. «Тор там не был. Я спрашивала. Ответили, что страницу не закрыли».

— Какую страницу?

— Не знаю. Но если в Книге есть страница, которую не закрыли, и бабушка спрашивала о ней… — Он помедлил. — Думаю, ей отвечали. А значит, Книга читаема. Кем-то, кроме хозяина.

Фрейя подняла на него глаза. Они были красными и острыми, как у человека, которому только что дали нить.

— Он не разрешает читать, — сказала она. — Только мне разок показал. Но запись была слишком… — Она замолчала. — Чернила были влажными, Эйнар. Я заметила, но не подумала.

— Влажными?

— На странице бабушки. Вчера. Как будто их написали сегодня утром.

Эйнар слушал, и в голове у него медленно, с щелчком, как тумблер на старом пульте, переключалась схема. Вчерашние слова Гримюра: «Эхо передаёт то, что осталось в воздухе». Но если эхо молчит и только повторяет «чайник сам себя не пожалеет», то откуда у страницы текст?

— Нам нужно прочитать Книгу, — сказал он. — Всю. Самим.

— Он не даст.

— Значит, придётся без его разрешения.

Они посмотрели друг на друга. Впервые за полгода в их взгляде не было ни обиды, ни вины, только что-то общее, острое, молодое, как бывает у двух школьников, задумавших проказу.

— Лампа, — тихо сказала Фрейя, не отводя глаз от брата. — Ты ведь где-то рядом?

— Лампа ничего не слышал, — раздалось из-за куста вереска. — Но если ему что-то поручат, он выполнит. Должность.