Книга Всех Потерянных

План был простой, как все хорошие планы, и рассчитан на то, что в нём что-нибудь пойдёт не так.

Эйнар отвлекает хозяина. Фрейя с Лампой пробирается в башенку. Бьярки показывает дорогу. Всё.

— Я займу его разговором часа на два, — сказал Эйнар вечером, стоя с Фрейей у окна дома Асты и глядя, как над озером густеет серо-золотой сумрак. — Спрошу про барометрическое давление в тумане. Про то, почему он тёплый при отрицательной температуре воздуха. Про конденсацию при отсутствии ядер. Он не устоит.

— Ты способен говорить два часа о чём угодно, — заметила Фрейя, — кроме главного.

— Знаю. — Он вздохнул. — Вот сегодня и применим этот навык по назначению.

Она вдруг улыбнулась, и от этой улыбки у Эйнара что-то оттаяло в груди, давно и прочно промёрзшее. Он хотел сказать ей об этом. Вместо этого пробормотал:

— Если что, я рядом.

— Знаю, — сказала Фрейя.

* * *

Бьярки Хаукссон был ростом чуть выше стола, носил вязаную шапку с помпоном и свитер до колен, а на лице у него постоянно лежало выражение человека, который уже видел всё, что полагалось увидеть, и теперь ждёт, когда ему расскажут что-нибудь новое. Ему было восемь лет, и восемь лет ему было уже сто пятьдесят два года.

— Вы очень высокая, — заметил он, когда Лампа привёл его в кладовую под башенкой. — У нас в роду все невысокие. А в ваше время делают ещё пряники?

— Делают, — сказала Фрейя. — С корицей.

— Хорошо. — Бьярки серьёзно кивнул. — Я скучаю по пряникам. И по папе, но по пряникам тоже.

Он говорил это так просто, что у Фрейи перехватило горло. Бьярки держал в руках огарок свечи и не выпускал её ни на секунду, прижимал к груди, как талисман. Лампа потом шепнул ей, что мальчик не расстаётся с огнём с самого прихода. «Боится темноты, — объяснил он. — Но Лампа ничего не говорил».

Из кладовой в башенку вёл ещё один ход, не парадная винтовая лестница, а узкий лаз за стеллажом с одиночными перчатками. Бьярки показал его с гордостью первооткрывателя.

— Я нашёл его, когда мне было восемь. То есть недавно, — уточнил он. — Хозяин не знает. Здесь можно пролезть, если не дышать. А потом дверца в стене, за гобеленом с оленями.

— И часто ты там лазаешь?

— Каждую ночь. Читаю про папу.

Фрейя посмотрела на него и поняла, что не может сказать ни слова.

— Он пока там не написан, — добавил Бьярки спокойно. — Но я проверяю.

* * *

В круглой комнате горело столько свечей, что воздух дрожал. Лампа вошёл первым и поклонился огням, как дирижёр оркестру. Свечи на секунду притихли, потом заколебались, и пламя на половине из них стало тусклым, золотисто-прозрачным, почти дремлющим.

— Лампа уменьшил им свет, — прошептал он. — Не гасил, это запрещено. Просто уговорил поспать. На час. Максимум на два.

Книга лежала на подставке и слегка дышала. Фрейя подошла и положила ладонь на обложку. Серая кожа была тёплой, как спина животного.

— Что мы ищем? — спросил Бьярки.

— Не знаю. Правду.

Они начали с начала.

Первые страницы были стары, как сам мир. Чернила выцвели до коричневого, почерк изменился: сначала угловатые руны, потом готическая вязь, потом аккуратные скандинавские буквы. Имена шли по порядку, тысячи имён. Каждое было приколото к своей нити, тонкой, серебристой, мерцающей. Рядом с большинством стояла короткая пометка: «Вышел». Или: «Вышла, сказав». Или: «Вышли вдвоём».

Фрейя остановилась.

— Бьярки, прочти вот это.

Мальчик, который был грамотен ещё по староисландским книжкам, наморщил лоб:

— «Гисли Эйриксон и Торунн Гисладоттир. Отец и дочь. Прибыли порознь. Закрыли обе страницы. Вышли вдвоём. Год тысяча девятьсот одиннадцатый».

— Вышли вдвоём, — повторила Фрейя.

— Ну да. — Он пожал плечами. — Бывает.

— Бьярки, хозяин сказал нам с братом, что дорога открыта только для одного.

— А. — Бьярки подумал. — Тогда он ошибся. Или пошутил. Хозяин редко шутит, но когда шутит, получается… — он поискал слово, — солидно.

Она листала дальше. Там было ещё. «Вышла с мужем». «Вышел с братом». «Вышли с ребёнком, на руках». Не десятки: сотни. И на каждой странице одна и та же закономерность. Рядом с «вышел» стояла строка в скобках, мелким бисерным почерком: «Закрыл: сказал вслух».

Закрыл страницу, сказав вслух.

— Лампа, — прошептала Фрейя. — Что значит «сказал вслух»?

Лампа, который стоял на подоконнике и с тревогой следил за свечами, вздрогнул, как человек, которого поймали на чужой тайне.

— Лампа не должен…

— Лампа.

— Лампа должность, фрёкен, но не безмозглая. — Он сглотнул. — Это старое правило. Книга открывается, когда человек приходит. И закрывается, когда он говорит вслух то, что не успел сказать тому, кого ищет. Тогда нить отпускает. Тогда можно идти. Без залога, без никого. Просто идти. Это не тайна. Это… — Он развёл руками. — Просто хозяин не любит, когда об этом говорят.

— Почему?

— Потому что тогда все уходят, — сказал Бьярки и тихо зажмурился.

* * *

Они листали ещё полчаса. Лампа метался между свечами, подливал воск, подправлял фитили. Бьярки читал вслух, медленно, по складам. Фрейя водила пальцем по строчкам, и ей всё яснее становилось, что устроена долина совсем не так, как рассказывал Гримюр.

Нити не держали людей. Люди держали нити сами: ожиданием, привычкой, страхом. А вот на некоторых страницах, чем дальше, тем чаще, появлялось что-то другое. Строки, написанные не чёрным и не коричневым, а свежим, чёрно-синим, с лёгким блеском. Строки, которые не принадлежали ни ждущим, ни ушедшим.

«Не готов. Ещё чуть-чуть». «Хотела бы остаться». «Боится возвращаться. Помочь не торопиться». «Желает покоя». «Просит ещё ночь».

Они стояли у многих имён. У десятков. У сотен.

— Это его почерк, — прошептала Фрейя. — Мелкий, красивый, как опись.

— Он подписывает страницы, — сказал Бьярки. — Я думал, это обычай.

— Нет. — Она провела пальцем по строке на странице некоей Асгерд Ольсдоттир, прибывшей в тысяча восемьсот девяносто четвёртом: «Не готова. Ещё чуть-чуть». Строка повторялась через каждые несколько страниц, каждый год, каждое десятилетие, как заклинание. — Он не записывает. Он вписывает. Он вкладывает им в головы слова, которые им хочется услышать.

Она нашла страницу бабушки. Те же две строчки, свежие, влажные. «Ждёт: внучку. Хотела бы, чтобы та осталась». Бабушка Сигга при жизни не произнесла бы такого ни за какие пироги.

Потом нашла свою. «Фрейя Торсдоттир. Девятнадцать лет. Ждёт: бабушку. Страница открыта». Под этим, синим, почти невидимым: «Счастлива. Не готова. Ещё чуть-чуть».

Фрейя смотрела на эти слова очень долго. Потом закрыла глаза.

Три месяца она думала, что ей хорошо. Что она нашла наконец тихое место. И, возможно, так и было. Но теперь она знала, что кто-то всё это время мягко, ласково, с лучшими намерениями подкладывал ей под ноги подушки, чтобы она не споткнулась и не ушла.

— Он не злой, — тихо сказал Бьярки. — Он просто боится.

— Чего?

— Что все уйдут.

— Тише, — шепнул вдруг Лампа.

Свечи на подоконнике дрогнули. По лестнице, той, парадной, кто-то поднимался. Шаги были неторопливые, ровные, как отсчёт.

* * *

Они вжались в нишу за гобеленом. Бьярки прижал свечу к груди так сильно, что воск закапал ему на свитер. Фрейя обхватила его за плечи. Лампа, которому в нише не нашлось места, в отчаянии влез в пустую вазу и принял вид декоративного предмета.

Дверь открылась.

Гримюр Скуггасон вошёл один. Без шляпы, без перчаток, без привычной вежливости на лице. Он выглядел старым. Не по-стариковски хрупким, а именно старым, как бывают старыми дома, в которых давно никто не жил и всё-таки горит свет.

Он не посмотрел ни на свечи, ни на Книгу. Он прошёл к дальнему краю подставки, где Фрейя раньше не заметила ещё одной страницы, подшитой к корешку грубой серой ниткой, будто её пытались навсегда пришить к переплёту. Он остановился перед ней и положил на неё ладонь.

— Ещё немного, — сказал он очень тихо. — Прошу тебя. Ещё чуть-чуть.

Это были те же слова. Те же, что он вписывал в страницы других, дословно.

Он стоял так минуту, две, и плечи его чуть вздрагивали. Фрейя, глядя из-за гобелена, вдруг ясно поняла, что перед ней не хозяин и не тюремщик. Перед ней человек, который прячет не страницу.

Он прячет себя.

Потом Гримюр выпрямился, поправил рукава, вернул лицу привычное любезное выражение и вышел.

Когда шаги затихли, Лампа вылез из вазы, вытирая бороду от пыли.

— Лампа ничего не видел, — прошептал он дрожащим голосом. — Лампа вообще здесь не был.