Лодка Асты

Два часа Эйнар рассказывал Гримюру Скуггасону о конденсации.

Он рассказал о ядрах, на которых оседает водяной пар. О том, как ведут себя туманы при инверсии. О градиентах, точках росы и подветренных склонах, и ни разу не посмотрел на башенку, возвышавшуюся над крышами Бидду. Хозяин слушал с вежливым вниманием человека, которому объясняют устройство часов, пока в доме пожар. Он кивал. Он задавал уточняющие вопросы. Он даже пригубил чай, который, судя по всему, Эйнар разлил на камень ещё в самом начале и забыл.

— Прелюбопытно, — сказал он наконец. — Вы человек редких знаний, господин Торссон. Прошу меня простить, я вспомнил о делах.

И ушёл. Эйнар посмотрел ему вслед, заметил, что тот идёт не к Порогу, а к башенке, и понял, что его вычислили. Правда, не сразу, а на второй час. Для хозяина, в чьём распоряжении было двести лет, это был блестящий результат: Эйнар отнёсся к нему со всем уважением.

Потом он сидел на камне у озера, пока не рассвело, и ждал.

Они вернулись под утро: Фрейя, Бьярки и Лампа, перепачканные пылью, взъерошенные, с одинаковым выражением людей, которые увидели то, чего не следовало. Фрейя шла впереди, бледная, но спокойная, и, увидев брата, сказала без предисловий:

— Он врёт.

— Про что?

— Про всё. — Она села рядом на камень и вытащила из-за пазухи измятую бумажку: три слова, выведенные ей на ходу. «Закрыл: сказал вслух». — Он вписывает людям в страницы то, что они хотят услышать. Чтобы они не уходили. А закрыть страницу можно, просто сказав вслух то, чего не успел сказать. И тогда уходят не по одному, а хоть вдвоём, хоть втроём. Там записей сотни, Эйнар. «Вышли вдвоём». «Вышли с ребёнком».

Он слушал, и внутри у него происходило что-то вроде облегчения, смешанного с нехорошим холодком. Облегчение оттого, что цифры сошлись. Холодок оттого, что сошлись они на человеке, который вчера налил ему чаю.

— Значит, достаточно сказать? — спросил он.

— Достаточно, — сказала Фрейя. — И, кажется, самое трудное в этом слове «достаточно».

Она посмотрела на него. В глазах у неё было что-то новое: не злость, не жалость, а что-то вроде осторожного любопытства, как у человека, впервые заглянувшего в комнату, которую всегда считал запертой.

— Тебе придётся научиться, — сказала она тихо.

— Я знаю.

— Нет, ты не понял. Тебе придётся научиться при мне.

Эйнар открыл рот, закрыл и сказал:

— Хорошо.

Это тоже было неплохое начало.

* * *

Учителем оказалась Аста.

Она вызвала его на пристань на следующий день, как только разошёлся утренний туман, и сунула ему в руки деревянную киянку и мешок с паклей.

— Лодку чинить умеешь?

— Нет.

— Хорошо. Значит, не будешь спорить.

Лодка, длинная, голубая, потрескавшаяся, называлась «Подожди-ка». Аста сообщила это без тени иронии. Она строила её, по её словам, ещё когда была молодой, то есть лет сто двадцать назад, и с тех пор ремонтировала каждый сезон, потому что «ей пора выходить на воду, вот только никто не торопится».

— Она никуда не плывёт, — заметил Эйнар.

— Конечно, не плывёт. Ей для этого кое-чего не хватает. — Аста постучала по борту кулаком, и лодка отозвалась гулким деревянным «м-м». — Лодку в долине достраивают тогда, когда кто-то готов отплыть. Любая другая развалилась бы за год. А эта держится. Жду.

— Кого?

— Того, кто скажет вслух. — Она не повернула головы. — Тот, кто закрывает страницу, уходит на ней, по озеру, до самых ворот. И его там не держат. Я обещала отвезти последнего. Но все они, понимаешь, уходили сами. Тихо. На рассвете. Без лодки.

— Значит, лодка не нужна.

— Нужна, — упрямо сказала Аста. — Для того, кто уходит громко.

Эйнар посмотрел на неё, на гордую, обветренную половину лица, на вторую половину, которая улыбалась, и понял: двести лет долина ждала не только того, кто закроет страницу, но и того, кто оценит старую лодку.

— Я могу помочь, — сказал он.

— Вот и помогай. — Аста поставила рядом ящик с инструментами. — Только сначала скажи мне, что ты чувствуешь.

— Простите?

— Прямо сейчас. Что ты чувствуешь?

Эйнар задумался. Он честно искал в себе правильное слово, как ищут нужную гайку в ящике.

— Давление падает, — сказал он наконец. — Туман сегодня плотнее нормы.

— Это не чувство.

— Но это точное наблюдение.

— Эйнар. — Она впервые назвала его по имени, и в её голосе прозвучало что-то почти материнское. — Я не про погоду. Я про то, что у тебя здесь. — Она ткнула киянкой ему в грудь, несильно. — Говори медленно. По одному слову. Не то, что в голове. То, что в горле.

Он долго молчал. Лодка тихо покачивалась на воде. Над озером поднималась пелена, и на её поверхности дрожали отражения домов.

— Мне неловко, — выговорил он.

— Хорошо. Ещё.

— Мне… страшно.

— Чего?

— Что не получится. — Он сглотнул. — Что я скажу, а она не услышит. Или услышит, а мне будет нечем ответить.

— Ещё.

— Я скучаю по бабушке, — сказал Эйнар, и голос у него дрогнул, и он, удивлённый, остановился. Это были четыре слова, самые простые на свете, и он ни разу в жизни не произносил их вслух.

Аста кивнула. Она не улыбнулась и не стала утешать. Просто протянула ему паклю.

— Законопатишь вот этот шов, — сказала она. — Потом вот этот. И не торопись. Лодка, она тоже любит, когда ей говорят всё медленно.

* * *

Они чинили «Подожди-ка» до вечера. Эйнар обнаружил, что умеет делать эту работу неплохо, быстро и аккуратно, замеряя зазоры пальцем, как линейкой. Аста ворчала и поправляла. К полудню появился Лампа с хлебом и сыром. К вечеру к ним присоединился Бьярки, который устроился на перевёрнутой бочке и стал наблюдать за работой, не выпуская из рук своей свечи.

Мальчик сидел тихо. Слишком тихо для человека, которому восемь лет. Эйнар заметил это, но молчал, потому что не знал, как спрашивать. Потом вспомнил слова Асты и всё-таки решился.

— Ты чего-то боишься? — спросил он.

Бьярки быстро взглянул на него, и огонёк свечи в его руках дрогнул.

— Нет, — сказал он.

Эйнар кивнул. Потом, подумав, добавил:

— А я боюсь.

— Чего?

— Что не смогу. — Он вытер руки о штаны. — Я вообще много чего боюсь. Просто считаю, чтобы об этом не думать.

Бьярки долго смотрел на него.

— Правда?

— Правда. Например, я боюсь, что мама решит, будто я не вернулся. Что Фрейя не простит. Что я так и не научусь говорить как все нормальные люди. — Эйнар пожал плечами. — Ну вот, я сказал. Знаешь, как-то легче.

Мальчик помолчал. Потом прижал свечу к груди, покраснел и очень тихо произнёс:

— Я боюсь темноты.

— Это нормально.

— Нет. Мне восемь лет. Я должен быть смелым. Папа всегда говорил: «Ничего не бойся, сынок». Он не вернулся с моря, а я не хотел, чтобы он думал, что я трус. Я пошёл за ним в горы, а там туман, а там темно, и я… — Он запнулся. — Я так и не сказал ему, что боялся. Что я до сих пор боюсь. Что он мог бы не говорить про смелость, а просто посидеть рядом.

Эйнар молчал. Он не знал, что ответить. Потом сделал единственное, что мог: подвинулся на бочку и сел рядом, плечом к плечу, и они вдвоём стали смотреть на огонёк свечи.

— Он бы посидел, — сказал Эйнар. — Если бы знал.

— Знаю, — прошептал Бьярки.

— Он в Доме на краю?

— Каждую ночь. — Мальчик шмыгнул носом. — Только я не захожу. Я стою под окном и слушаю, как он вяжет сети. Я боюсь, что он спросит, почему я не вернулся. Я боюсь, что скажет, что я не справился.

— А если не скажет?

— Тогда… — Бьярки посмотрел на него, и в его глазах мелькнуло что-то отчаянное и светлое. — Тогда мне нечего будет бояться.

Лампа, сидевший на бревне, деликатно высморкался в бороду и сказал:

— Лампа ничего не слышал. Но если бы слышал, считал бы, что это очень хороший разговор.

Аста стояла у лодки и держала киянку, и Эйнар вдруг увидел, что она не смотрит на них. Она смотрела на воду, и по её лицу, на той половине, которая обычно только хмурилась, текла слеза.

— Ну вот, — проворчала она, смахивая её рукавом. — Дожилась. Хорошая лодка получилась. Только течёт.