Условия сделки

«Эдинбургский вечерний вестник», 19 декабря 1893 года. «Вчера на рассвете на ступенях Вест-Боу найден студент юридического факультета А. Кинлох, двадцати одного года. По заключению врача, молодой человек упал с лестницы вследствие неосторожности. Полиция не усматривает в происшествии ничего, кроме печального случая. Соседи замечают, что накануне вечером покойный пребывал в состоянии крайнего возбуждения, которое они склонны объяснять излишней вольностью студенческих нравов».

Утром я пришла в лавку с тёмными кругами под глазами и килограммом муки в рюкзаке, который так и не донесла до мусорного ведра. Мойра Финдли расставляла на витрине путеводители по несуществующим шотландским замкам и подняла на меня взгляд поверх очков.

— Окно не обидели? — спросила она.

— Окно жалоб не высказывало, — осторожно ответила я.

— Тогда всё хорошо, — сказала Мойра и вернулась к своим замкам. Но я готова поклясться, что уголок её рта дрогнул.

Я решила, что у меня есть два пути. Первый: поехать к врачу, рассказать про ночные явления и получить рецепт на что-нибудь успокоительное. Второй: поверить собственным глазам и составить с призраком письменный договор. Для человека с историческим образованием второй вариант был намного естественнее. Любая сделка, не зафиксированная на бумаге, склонна к искажению в пересказе.

Вечером я села за стол, достала чистый лист и написала сверху: «Соглашение между Ф. Маклауд (далее — Жилец) и А. Кинлохом (далее — Предыдущий жилец)». Он стоял за моим плечом и читал, не скрывая удивления.

— Пункт первый, — сказала я вслух. — Никаких ночных перестановок моих вещей без предупреждения.

— Я привёл их в порядок, — возразил он. — Это не перестановка, а услуга.

— Услугу нужно заказывать. Пункт второй: не появляться в ванной.

— Я воспитанный человек, — сказал он с достоинством, которое было, пожалуй, чересчур.

— Пункт третий: вы помогаете мне с источниками, а я помогаю вам выяснить, что произошло в ту ночь. Пункт четвёртый: стучать, прежде чем входить. Пункт пятый: никаких внезапных холодов в моменты, когда я ем.

— Последнее не всегда в моей власти, — признался он. — Холод связан с чувствами. Но я постараюсь.

За следующие два дня мы выяснили правила, как исследователи, которые изучают новый вид. Аласдэр был холоднее комнаты, и там, где он стоял, на оконных стёклах выступал иней. Он не мог ничего коснуться без усилия, но если сосредоточиться изо всех сил, мог сдвинуть карточку, перевернуть страницу, наклонить стопку. Это его сильно утомляло. После пары таких фокусов он, бледнея, бормотал, что ему нужно «немного побыть стеной», и пропадал минут на десять. Людей он не касался вовсе: рука проходила насквозь, оставляя на коже холодную влажную полоску. Я проверила на себе, дважды, во имя науки, и оба раза потом долго грела пальцы под краном.

Самое неприятное он выяснил сам. Когда мы спустились в лавку и дошли до зелёной двери, он остановился, нахмурился и осторожно шагнул вперёд. Дальше порога его что-то не пускало. «Как будто упираюсь лбом в стекло, — сказал он, потирая переносицу. — Очень толстое стекло и очень вежливое». Его мир заканчивался лестницей, этажами и книжной лавкой. Всё, что лежало за дверью, он знал только по звукам: по шуму машин, которые называл «железными экипажами без лошадей и без совести», и по тому, как гремели по мостовой чемоданы туристов.

— Придётся ходить за двоих, — сказала я.

— Я не против, — ответил он. — В худшем случае вы будете мои глаза, а я ваши ссылки.

Первый урок палеографии он дал мне уже на второй день, когда увидел, как я разбираю копию старого письма. «Вы читаете букву “эс” как “эф”, потому что смотрите на неё как на врага, — сказал он. — Смотрите на неё как на друга, и она сама подскажет, чего хочет». Он провёл меня через пять документов подряд, заставляя вслух проговаривать каждое слово, и к вечеру я читала почерк девяностых годов позапрошлого века так, будто всю жизнь только им и пользовалась. Он, кажется, был доволен, хотя изо всех сил старался этого не показывать.

В тот же день, пока я расставляла в лавке открытки, в дверь вошло семейство из Огайо, и мать семейства, поёжившись, сказала, что у нас «такая аутентичная прохлада». Отец, подойдя к полке с краеведением, вдруг тихо спросил, не слышит ли кто-нибудь, как кто-то шепчет по-латыни. Аласдэр, прятавшийся между книгами, сконфуженно признался, что повторял вслух «Институции» Гая, потому что нервничал и всегда так делал перед экзаменом. Я с каменным лицом объяснила туристам, что это старая вентиляция. Они купили шесть путеводителей и ушли очень довольные. Мойра, наблюдавшая сцену из-за кассы, заметила, что давно не видела такой хорошей выручки в ноябре. Был ещё октябрь, но спорить я не стала.

Я сидела в лавке, пока Мойра обедала, и в её старом ноутбуке открыла оцифрованный архив эдинбургских газет. Запрос «Кинлох, студент, Вест-Боу, декабрь 1893» выдал единственный результат, и я прочла его вслух, медленно, потому что у меня вдруг пересохло в горле. Аласдэр слушал стоя посреди лавки, между полкой с кулинарными книгами и стойкой с открытками, а Мойра, вернувшаяся с обеда, косилась в мою сторону с выражением человека, который многое знает и мало говорит.

«Вследствие неосторожности», «излишняя вольность студенческих нравов».

Он молчал так долго, что температура в лавке упала градусов на пять. Книги на ближайшей полке покрылись тонкой изморозью. Потом он заговорил, и голос у него был такой, каким говорят, когда стараются не сорваться.

— Я не пил, — сказал он. — Я не пил ничего крепче чая. Мой отец пресвитерианин, мисс Маклауд. Мой отец считает, что даже мысль о бокале вина — первый шаг по дороге в ад, и он, смею сказать, преуспел в этом убеждении. Я мог не слушаться его в сотне других вещей, но в этом — ни разу. Моя хозяйка, миссис Каллен, оставляла мне стакан тёплого молока каждую ночь, даже когда я просил её этого не делать. А они написали… они написали…

— «Излишняя вольность», — тихо подсказала я.

— Я сказал бы, что это оскорбление, — произнёс Аласдэр. — Но оскорбить можно живого. Мёртвого можно только исправить в документах. — Он сжал ладонь, и на стойке с открытками треснул лак. — Это не случайность. Я не помню, что это было. Но я знаю, как я ходил по этой лестнице. Я никогда не падал на ней. Даже в темноте.

— Что вы помните об этой лестнице? — спросила я.

Он закрыл глаза. Лицо его стало отстранённым, как у человека, который слушает далёкую музыку.

— Много ступеней, — медленно сказал он. — Вниз. Они не кончались. Дождь. Кто-то бежал сзади. Или… это я бежал. Не знаю. — Он открыл глаза. — Я не вижу лица. Вижу только свет, который качается. Как фонарь в руке.

Мойра, которая якобы протирала витрину, остановилась и положила тряпку. Я посмотрела на неё. Она ответила мне тем самым взглядом поверх очков.

— Книги любят порядок, — сказала она ни к селу ни к городу. — А дома любят, когда о них помнят. Не засиживайтесь допоздна, Фиона.

Вечером мы закончили договор. Я подписала внизу своё имя. Аласдэр долго смотрел на ручку, потом собрался с силами, и я увидела, как над бумагой поднялся тонкий иней, лёг на лист и сложился в две буквы, холодные и неровные: «А. К.» Это была самая странная подпись, какую я когда-либо видела. Я аккуратно сложила листок и спрятала в тетрадь.

И только позже, лёжа в темноте и слушая, как в окне шумит эдинбургский ветер, я вдруг сообразила, что за все эти дни ни разу не закричала. Ну и ладно, подумала я. Крик — это тоже источник эмоций. Не всё должно попадать в сноски.