Читальный зал

В пятницу мы нашли часы. Точнее, их нашёл Аласдэр, хотя сам не понимал как. Он ходил по комнате, нервно потирая пальцы, и повторял, что ему «что-то мешает», что-то лежит не там, где должно, и это сводит его с ума так же сильно, как неровно висящая картина.

— Левая половица у плинтуса, — сказал он наконец. — Там, мне кажется, пусто. Хотя не знаю, откуда мне это известно.

Я встала на колени с перочинным ножом и через пять минут отодрала кусок плинтуса. За ним, в нише, затянутой паутиной и вековой пылью, лежало что-то небольшое и тяжёлое, завёрнутое в истлевший шерстяной платок. Я развернула ткань осторожно, как разворачивают спящего зверька. Это были карманные часы. Серебряные, потемневшие, с поцарапанной крышкой и выгравированными на ней инициалами: «А. Д. К.»

Аласдэр издал странный звук, не то вздох, не то стон. Комната качнулась, как палуба.

— Это мои, — прошептал он. — Мне подарил их отец, когда я уехал в университет. Он сказал, что я должен знать, когда время вставать, а не только когда время спать.

Я открыла крышку. Стёкла были целы, но стрелки замерли на без двадцати двенадцать. Двадцать три сорок. Время, когда накануне ночью на моём окне выступил иней. Я промолчала об этом, но, кажется, он и так понял.

— Положите их в карман, — сказал он вдруг. — Пожалуйста. И попробуйте выйти.

Я спустилась вниз, пересекла лавку, взялась за ручку зелёной двери. Аласдэр шёл следом, сначала нерешительно, потом быстрее. На пороге он замер, зажмурился и сделал шаг. И ещё один. Я оглянулась. Он стоял посреди Вест-Боу, под моросящим дождём, с запрокинутой головой, и смотрел на небо так, как смотрят люди, вернувшиеся из тюрьмы.

— Сто тридцать лет, — сказал он. — Я забыл, какой он, дождь. Он, оказывается, ещё мокрее.

Мимо проехал велосипедист в ярком дождевике, и Аласдэр отшатнулся, а потом проводил его взглядом так, как смотрят на комету. Часы в моём кармане стали холодными, как лёд, и я поняла, что они служат ему якорем: он мог выходить, пока они были при мне, но не дальше, чем на несколько шагов от меня. Бродячий призрак на коротком поводке, подумала я, и тут же устыдилась этой мысли. Но он, к счастью, ничего не заметил. Он смотрел на светящийся экран моего телефона и спрашивал, почему в нём живут маленькие картинки.

До университета мы шли через Грассмаркет, и я впервые видела свой город чужими глазами. Аласдэр останавливался у каждой витрины. Он долго стоял перед кофейней, где парень в фартуке с серьёзным лицом взбивал молоко, и выдохнул: «Алхимик». Он проводил взглядом электрический самокат, который бесшумно проскользнул мимо, и попросил меня никогда больше не упоминать при нём слова «батарея». Из булочной на углу пахло свежим хлебом, и он замер так, как замирают дети перед чем-то запретным. Я купила булочку, отломила кусочек и подержала на ладони у его лица. Он закрыл глаза и вдохнул. «Корица, — сказал он тихо. — Миссис Каллен пекла такие по воскресеньям. Я забыл, что они пахнут именно так». Он ничего не мог попробовать, но запах узнал, и в эту секунду мне хотелось купить ему весь Эдинбург.

Особые коллекции университетской библиотеки располагались в здании, которое выглядело так, будто его строили, чтобы пережить не только дождь, но и следующие три века. Читальный зал пах бумагой, кожей и вековой тишиной. За стойкой в вязаном кардигане с заплатами на локтях сидел человек лет пятидесяти с лишним, застенчивый, как книга, которую слишком редко берут в руки. На табличке стояло: «Т. Вейр, хранитель».

— Мисс Маклауд, — сказал он, когда я представилась, и покраснел. — Мы с вами… переписывались. Я Тобиас. То есть, мистер Вейр. То есть можно Тобиас.

Он вытащил мне реестры студентов юридического факультета за девяносто второй и девяносто третий годы, и я принялась читать, а Аласдэр, стоя за моим плечом, шептал так, что у меня шевелились волоски на шее.

— Левее. Нет, левее. Это не тот год. Здесь — вот эта запись, видите, чернила чуть гуще, это писал клерк Макфарлейн, он всегда писал с нажимом. — Он замолчал, потом добавил: — А Макфарлейн, между прочим, был редкостный зануда.

Мне приходилось сдерживаться, чтобы не отвечать вслух. Это оказалось труднее, чем писать курсовую. Когда я чуть слышно фыркнула на очередной его комментарий, Тобиас поднял на меня удивлённый взгляд. Я сделала вид, что закашлялась.

Наконец я попросила папку, которую искала с самого начала.

— «Бумаги Кинлоха, А. Д.», — сказала я как можно небрежнее. — Должна быть в фонде университета. Личные бумаги студента девяносто третьего года.

Тобиас достал картотеку, пролистал, нахмурился. Потом перелистал ещё раз, потому что первому разу не поверил.

— Она есть, — сказал он. — Но она… на реставрации. Если точнее, значится на реставрации с тысяча девятьсот девяносто восьмого года.

— Двадцать восемь лет? — не выдержала я.

— Видите ли, — пробормотал Тобиас, и по его лицу было видно, что он стыдится своего ответа, — у нас очень… бережное отношение к реставрации.

— Что-то тут не так, — прошептал Аласдэр у меня над ухом. — Я чувствую это, как зубную боль.

Я хотела спросить Тобиаса, кто подписал распоряжение, но не успела. В дверях читального зала раздались шаги, неторопливые и уверенные, а потом знакомый баритон произнёс:

— Мисс Маклауд! Как продвигается наше маленькое эссе?

Профессор Родерик Эшвуд вошёл так, как входят люди, которые привыкли, что для них открывают двери. Высокий, с серебряными висками, в твидовом пиджаке того оттенка, который стоит как хороший автомобиль. Он улыбнулся мне, и улыбка у него была тёплая, хорошо отрепетированная и абсолютно безупречная. Все студенты нашего факультета были чуточку в него влюблены; я, признаться, тоже, по крайней мере, до этой минуты.

В кармане у меня часы стали ледяными, и пальцы онемели так, что я чуть не выронила карандаш. Над моим плечом раздался хриплый шёпот:

— Уходите. Пожалуйста, уйдите отсюда.

— Профессор, — сказала я, и голос получился почти нормальным. — Я только знакомлюсь с источниками.

— Прекрасно, — сказал Эшвуд и мягко накрыл ладонью реестр, который я читала. Он посмотрел на раскрытую страницу, потом на меня. Взгляд его был внимательным и любезным. — Прекрасно. Только не заходите слишком далеко в боковые тропинки, Фиона. Эссе любит прямую дорогу. Давайте выпьем кофе, и я расскажу вам, где в нашем фонде вы найдёте самое интересное.

Я сказала, что мне нужно закончить конспект, но через полчаса обязательно загляну на кафедру. Он кивнул и ушёл, и дверь закрылась за ним очень плавно. Я выдохнула.

Аласдэр стоял рядом, белее собственного воротничка. Лёд на столе возле него трескался с тихим звоном.

— Я не знаю, почему, — прошептал он. — Я не помню этого человека. Но его фамилия, как нож под рёбра. — Он провёл рукой по лицу. — Мисс Маклауд, прошу вас, давайте уйдём отсюда, пока я не придумал для этого ножа имя.

Я собрала бумаги, поблагодарила Тобиаса, который смотрел нам вслед, нервно теребя пуговицу на кардигане, и вышла на улицу, где опять шёл дождь.

Мы шли обратно молча. Аласдэр держался рядом, засунув руки в карманы сюртука, и под ногами у него не оставалось ни следов, ни брызг. На Грассмаркете он вдруг остановился и сказал, глядя на мокрую брусчатку:

— Знаете, что самое странное? Я не боюсь его самого. Я боюсь того, что окажусь неправ. Что он — просто приятный человек, а я придумал нож, чтобы было чем оправдать собственную смерть.

— Ты ничего не придумывал, — сказала я. — Ты вздрогнул раньше, чем он вошёл.

— Это не доказательство.

— Нет, — согласилась я. — Но для начала сойдёт.

Он взглянул на меня, и на мгновение мне показалось, что в тёмных глазах мелькнуло что-то тёплое. Потом он отвернулся и зашагал вверх по Вест-Боу, к зелёной двери, а я пошла следом, сжимая в кармане часы, которые не согревались ни от моей руки, ни от дождя.