Подоконник занят

Реестр студентов юридического факультета, сессия 1892–1893. Кинлох, Аласдэр Дональд, двадцать один год, Анструтер, графство Файф. Стипендиат фонда Эшвуда. Проживает: Вест-Боу, чердачная комната над книжной лавкой.

Дешёвая комната в центре Эдинбурга всегда стоит дороже, чем написано в объявлении. Я знала это правило, как знает его любой студент, но всё равно подписала договор, едва увидела цену, и только потом поняла, что платить придётся не фунтами.

Комната находилась на самом верху старого дома на Вест-Боу — изогнутой улочки, которая сползает от Королевской мили к Грассмаркету так, будто сама не уверена, хочет ли спускаться. Внизу располагалась книжная лавка с зелёной дверью и вывеской «Финдли и дочь», хотя дочери там никто никогда не видел. Над лавкой — две заколоченные квартиры, лестница со ступенями, вытертыми до блеска тысячью подошв, и мой чердак: скошенный потолок, узкая кровать, стол у окна и подоконник такой широкий, что на нём можно было жить. Окно выходило на крыши Грассмаркета и на кусочек замка, если встать на цыпочки и наклонить голову влево.

Хозяйка лавки Мойра Финдли, шестидесяти восьми лет, сдала мне эту комнату за сумму, от которой у любого эдинбургского арендодателя случился бы сердечный приступ, и сопроводила договор единственным условием. «Мебель не двигайте и окно не обижайте», — сказала она, глядя поверх очков. Я решила, что это такой шотландский юмор. Окно, как выяснилось, не шутило.

Дом вообще жил собственной жизнью. По ночам он вздыхал, как большой уставший зверь: скрипели балки, тихо постукивали трубы, и где-то в стене то ли мышь, то ли кто-то очень маленький неторопливо двигал мебель. Первые две ночи я вздрагивала от каждого шороха, на третью перестала, потому что к шуму привыкаешь быстрее, чем к тишине. Тишины в этом доме не было вовсе. Была вежливая, внимательная, почти заботливая пауза, в которой кто-то явно ждал своей очереди заговорить.

Мне было двадцать два года, я училась на историческом и подрабатывала в той же лавке: расставляла книги, ловила туристов, которые искали «ту самую волшебную улочку из фильма», и отвечала всем, что та улочка вообще-то в другом квартале. А ещё у меня горело эссе. Профессор Эшвуд, декан нашего факультета и по совместительству мой научный руководитель, велел написать «о благотворительности викторианского Эдинбурга и Стипендии Эшвуда», и я согласилась, потому что слово «стипендия» в формулировке звучало как обещание. Пятнадцатого декабря работа должна была лежать у него на столе. У меня были тетрадь, сорок карточек с цитатами, три стопки ксерокопий и ощущение, что я пишу не эссе, а надгробие для чужой скуки.

Тему мне вручили в кабинете профессора, под портретом какого-то бородатого предка в золочёной раме, за чаем из чашек с тем же фамильным гербом. «У вас, Фиона, редкое для вашего возраста чувство источника, — сказал профессор Эшвуд. — Я хочу, чтобы вы написали о том, как наш город делал добро. Без излишнего скепсиса. Скепсис — роскошь тех, кто не умеет строить». Я кивала, глупо счастливая оттого, что со мной разговаривают по имени. Выходя из кабинета, я поймала себя на том, что так и не поняла, был ли это совет или предупреждение. Решила считать, что совет.

Первую странность я заметила на третью ночь. Проснулась в три часа, зажгла лампу — и увидела, что карточки на столе лежат по годам. Вчера вечером я оставила их веером, как карты после неудачной партии. Я сказала себе, что это лунатизм. Лунатизм — штука респектабельная, им страдали даже вполне уважаемые люди.

На четвёртую ночь карточки были разложены по темам и перевязаны ниткой, которой у меня не было. На пятую ксерокопии оказались сшиты по порядку, причём степлер, которым это сделали, я видела впервые в жизни. Бабушка Морэг сказала бы, что в таких случаях нужно здороваться с домом, чтобы он не обижался. Я здоровалась с домом, но он продолжал вести себя как отличник на чужой контрольной.

Утром шестого дня в моём эссе, в сноске к пятому разделу, где я написала «университетский устав 1868 года», обнаружилась поправка. Карандашом, аккуратным почерком человека, которого в детстве учили чистописанию линейкой по пальцам: «1858-й. И не “устав”, а “Акт об университетах”. А. К.» Я потрогала карандашную запись, и пальцы обожгло холодом, как будто её только что достали из морозилки.

Я не верю в призраков. Я верю в источники, в дедлайны и в то, что в доме, где кто-то регулярно исправляет мои ссылки, водится либо очень педантичный вор, либо очень плохой сон. Чтобы исключить второе, я купила килограмм муки.

Сыпать муку на пол — приём из детских книжек, которым стыдно пользоваться взрослой женщине с высшим образованием в процессе получения. Но другого у меня не было. Я посыпала тонким слоем пол между кроватью и столом, поставила телефон на стопку словарей, включила запись и устроилась на подоконнике с одеялом и фонариком. Лучшее место для наблюдения, откуда видно всю комнату и откуда, при необходимости, очень быстро можно выпрыгнуть. На втором этаже, правда, не так уж и быстро. Но я решила не думать о таких мелочах.

В одиннадцатом часу окно заледенело изнутри. Я посмотрела на экран телефона: 23:40. Пар от дыхания повис перед лицом, фонарик мигнул и погас. А потом карточки, лежавшие на столе, поднялись в воздух. Не рывком, как в фильмах, а плавно и бережно, как поднимают спящего ребёнка. Они повисли на секунду, чуть покачиваясь, разошлись по комнате и опустились на стол ровными рядами, один за другим. Карандаш, лежавший рядом с тетрадью, встал на острие, дрогнул и принялся писать.

Я сидела, не дыша, и думала, что нужно закричать, но крик почему-то казался невежливым. Карандаш дописал строчку и откатился в сторону. И в ту же секунду кто-то негромко кашлянул прямо возле моего локтя.

— Прошу прощения, мисс, — произнёс голос, — но вы сидите на моём подоконнике.

Я обернулась. Рядом со мной, на самом краю подоконника, куда я его, надо думать, подвинула, стоял молодой человек. Темноволосый, лет двадцати с небольшим, в длинном сюртуке старомодного покроя, с мокрыми волосами, прилипшими ко лбу, и шарфом, с которого капала вода. Капли падали на пол, но пятен не оставляли. В свете уличного фонаря он был почти прозрачен, и сквозь его плечо я отчётливо видела башню собора.

— Это моя комната, — сказала я. Голос у меня прозвучал на удивление ровно. — Я за неё плачу.

— А я, смею заметить, платил за неё раньше, — вежливо ответил он. — Пусть и на сто тридцать лет раньше. Но если вы настаиваете, я готов признать, что у вас преимущественное право арендатора. Хотя это спорный юридический вопрос.

— Вы мёртвый.

Он задумался с таким серьёзным видом, будто мы обсуждали погоду.

— Склоняюсь согласиться, — сказал он. — Хотя «мёртвый» звучит несколько резко. Я бы предпочёл «закончивший земные занятия».

Я зачем-то взяла фонарик и направила на него. Свет прошёл насквозь, не зацепив ни сюртука, ни лица. Тогда я сделала единственное, что пришло мне в голову: протянула руку. Он вздрогнул и отодвинулся.

— Не стоит, — сказал он тихо. — Это неприятно нам обоим. Вы замёрзнете, а я… я отвык.

Помолчав, он выпрямился и слегка поклонился, как кланялись, наверное, на университетских вечерах прошлого века.

— Аласдэр Кинлох. Студент юридического факультета. Тысяча восемьсот девяносто третий год. К вашим услугам, мисс…

— Маклауд, — сказала я. — Фиона. Историк. Две тысячи двадцать шестой.

— Историк, — повторил он, и в его лице что-то оживилось. — Тогда мы поладим. Видите ли, мисс Маклауд, я не помню, чем закончилась та зима. Помню дождь, лестницу и то, что я опаздывал. А дальше — как страница, на которую пролили чернила. Зато я прекрасно помню, где лежит всё, что нужно для вашего эссе. Каждая папка в каждом университетском архиве. Я проводил там больше времени, чем в постели, и мою квартирную хозяйку это очень огорчало.

— Вы читали мои сноски, — сказала я.

— Я исправлял ваши сноски, — поправил он. — Это совершенно разные занятия. Читал я их с ужасом. Вы ссылаетесь на Акт, которого не открывали. Знаете, мисс, это почти преступление. Предлагаю договориться, пока вы не наделали новых ошибок.

Он улыбнулся, и улыбка у него вышла такая, будто он не улыбался лет сто тридцать, но не разучился. Я поняла, что эссе — самая простая из моих проблем.