Тёмный месяц

В первый день декабря Катла проснулась в половине десятого и поняла, что не знает, который час.

Не потому, что часы были неисправны, а потому, что снаружи было так же темно, как и в одиннадцать вечера, и как будет в три часа дня, и как было накануне. Полярная ночь в Вестерхейме не сваливалась разом, а входила медленно, как вода в лодку, и теперь стояла по самую ватерлинию. Окна светились оранжевым и зелёным. На улице горели фонари, круглые сутки, и каждый из них был похож на маленькую стойкую победу.

Она встала, умылась, налила молока в блюдце. Дом в декабре стал другим: тише, плотнее, как человек, который перестал бояться и начал доверять. Чашки по-прежнему стояли в ряд, от тёмной к светлой. Скопи, судя по всему, привык к её лицу и теперь только по вторникам переставлял сахарницу для разнообразия.

Эйнар Олафссон поселился в гостевой комнате над магазином Мэйбл, и за две недели успел стать главной новостью города. Он был, как выяснилось, человеком, который умеет нравиться. Он помогал Мэйбл разгружать товар, не жалуясь на спину. Он чинил школьный проектор. Он рассказывал в клубе истории о своих поездках: об аукционах в Копенгагене, где за средневековую застёжку платили как за квартиру, о рукописях, купленных у наследников норвежских капитанов. Он называл всех по именам с первого раза и ни разу не ошибся.

К Катле он пришёл в первую субботу декабря, с пакетом в руках и таким выражением лица, словно собирался извиниться за что-то, чего ещё не совершил.

— Я не буду заходить, — сказал он на пороге. — Просто хотел принести.

В пакете лежал набор перьев в футляре из тёмной кожи: шесть штук, тонкая сталь, старинная гравировка. Каждое перо было украшено крошечным узором, и Катла сразу узнала руку мастера.

— Это же викторианские, — сказала она. — Англия, примерно восьмидесятые годы. Они стоят…

— Совершенно ничего, — улыбнулся Эйнар. — Они достались мне вместе с партией книг, и я не знал, кому их отдать. А потом подумал: человек, который так рисует, должен иметь хорошие перья. Это не подарок. Это инвестиция в чьё-нибудь будущее.

Катла сжала футляр в руках. Что-то внутри неё привычно вспыхнуло: «спасибо». Она успела поймать слово зубами.

— Я заметила, — сказала она.

— Простите?

— Это такая привычка. — Она улыбнулась. — Спасибо мне запретили в этом доме. Кто-то вроде домового.

Эйнар засмеялся, и смех у него тоже был приятный, чуть хрипловатый.

— Ах да, Гуннар, наверное, рассказывал. Эти семейные предания. Он у нас мечтатель. — Он наклонил голову. — Но знаете, что самое замечательное? В каждом предании есть зерно правды. Не в сказках, конечно, а в том, что люди вокруг них выстроили. Дом, например. Можно мне взглянуть на печь? Я собираю информацию о постройках первых поселенцев. Для каталога. Это ненадолго.

Катла хотела отказать. Рука уже готовилась закрыть дверь. Но Эйнар смотрел на неё так просто и по-человечески, без малейшего давления, что отказ показался бы грубостью.

— Только быстро, — сказала она. — И ничего не трогайте.

Он вошёл. Прошёл порог прямо, не по дуге, и Катла почему-то отметила это про себя. Остановился в кухне, оглядел её цепким, мягким взглядом, достал телефон и сделал несколько снимков: потолок, окна, печь. Печь он фотографировал особенно долго, присев на корточки, как будто разговаривал с ней.

— Чугунная плита, — пробормотал он. — Конец девятнадцатого. Очень хорошо сохранилась. А вот основание кладки… — Он сделал ещё один снимок. — Интересно.

Блюдце на подоконнике, стоявшее нетронутым с вечера, заскрипело. Катла обернулась. Молоко в нём свернулось: ровно, мелкими белыми хлопьями, будто на него дунул зимний ветер.

— Что-то случилось? — спросил Эйнар.

— Нет. Просто… оно иногда так делает.

— Молоко в декабре, — сказал он сочувственно. — В холодных домах бывает.

Он ушёл через десять минут, пообещав заглянуть ещё раз. Катла закрыла за ним дверь и некоторое время стояла, прислушиваясь к дому. В нём было тихо, но не так, как обычно. Это было молчание, в котором слышалось сдержанное неодобрение.

— Он что-то хотел, — сказала она вслух.

Печь едва слышно потрескивала. Откуда-то из глубины стены донёсся сухой, недовольный голос Орма:

— Фотографировал основание.

— Это важно?

Орм не ответил. Только страница в его невидимой книге хрустнула, как лёд.

Вечером пришёл Гуннар. Он принёс на плече мешок угля, потому что, по его словам, «ночи длинные, а дрова у вас тощие», и долго возился у печи, не глядя на Катлу. Потом заметил на полке кожаный футляр.

— Что это?

— Перья. От Эйнара.

— Он был у вас?

— Заходил, на пять минут. Фотографировал печь.

Гуннар кивнул, прикрыл заслонку и очень тщательно отряхнул руки, хотя они были чистыми.

— Вы ему доверяете? — спросила Катла.

— Я не знаю. — Он сел на ящик, согнувшись, как складная линейка. — Я хочу ему верить. Это же мой брат. Когда я был маленьким, он учил меня читать. Он привозил мне книги. Он говорил, что я способный. Мне это было очень нужно, потому что дома никто не говорил.

— Но вы вспомнили, как он смеялся над блюдцем.

— Да. — Гуннар вздохнул. — И как он смотрит на вещи. Знаете, как он смотрит? Не на красоту, а на цену. Он может зайти в храм и сказать: «Какая прекрасная резьба», и вы поверите, что он думает именно об этом. А потом узнаете, что он уже прикинул, сколько за неё дадут на аукционе.

— Вы ревнуете, — сказала Катла.

— Я не ревную. Я… — Он запнулся. — Может, и ревную. Совсем немного. Он умеет быть интересным, а я умею только овец считать.

Катла посмотрела на него. На его нелепую шапку, на красные от угольной пыли ладони, на плечи, которые весь вечер прятались от потолка.

— Вы умеете другое, — сказала она. — Вы умеете извиняться перед баранами. Это редкий навык.

Гуннар засмеялся, и напряжение, до этого сжимавшее комнату, чуть отпустило.

Когда он ушёл, Катла налила в блюдце свежего молока и поставила его на подоконник. Потом достала из кармана камешки. Их стало два: один серый с белой жилкой, второй совсем новый, гладкий, чёрный, нагретый, будто его только что подарили. Она не помнила, когда второй оказался у неё в кармане. Положила на подоконник рядом с молоком.

В темноте, за печью, зашуршала бумага. Орм, ровным голосом человека, которому приходится вести отчёты в самые неудачные времена, произнёс:

— Шесть.

— А это много? — спросила Катла. — спросила Катла.

Ответа не было. Но по тому, как долго длилась тишина, она поняла, что вопрос попал туда, куда надо, и что цифра растёт быстрее, чем Орм рассчитывал.

В ту ночь ей снилась печь. Она стояла посреди белого поля, и кто-то, невидимый, медленно, терпеливо, как хирург, поднимал её за основание.