Последнее солнце

В Вестерхейме последнее солнце провожали, как провожают друзей на поезд: с лёгкой иронией и без лишних слов, чтобы никто не заплакал.

Восемнадцатого ноября, в одиннадцать часов утра, Мэйбл вывесила на двери магазина табличку: «Закрыто на сорок минут по уважительной причине». Школа отпустила детей. Заправка выключила радио. Даже двое пенсионеров, которые обычно стояли у колонки и обсуждали политику, замолчали и повернулись к югу, туда, где над крышами висела бледная лимонная полоска.

— Для чего мы смотрим? — спросила Катла.

— Для того чтобы запомнить, — ответил Гуннар. — После сегодняшнего дня солнце не поднимется над горизонтом до двадцать третьего января. Шестьдесят шесть дней.

Он позвонил ей накануне и сказал, что есть место, откуда видно лучше всего. Они договорились встретиться у подножия Хаугура. Катла пришла в куртке, в шапке, в лисьих носках и с блокнотом. Гуннар пришёл с термосом, двумя кружками и таким видом, будто готовился к экзамену, который сдают на свежем воздухе.

Подъём был недолгим, но крутым. Снег скрипел, воздух был сухой и острый, как лезвие. Холм, снизу казавшийся одеялом, вблизи оказался вполне серьёзным склоном, на котором то тут, то там торчали из-под снега серые валуны. Катла остановилась у одного из них, самого большого, с плоской вершиной, и заметила, что он выглядит по-особому: как стол, который кто-то накрыл и не успел убрать.

— Здесь, — сказал Гуннар тихо. — Это тот самый камень. Бабушка водила меня сюда.

Он снял шапку, поклонился и сказал несколько слов по-исландски. Потом повернулся к Катле, смущённо:

— Вы тоже можете. Просто поздоровайтесь.

Катла посмотрела на камень. Камень был как камень: серый, шершавый, покрытый лишайником. Но она вдруг ощутила, как всё вокруг на секунду притихло, и ветер, до этого трепавший ей шарф, остановился, будто кто-то поднял палец.

— Добрый день, — сказала она. — Я Катла. Я живу в красном доме. Я заметила, что вы живёте здесь, и мне очень приятно познакомиться.

Тишина продлилась ещё секунду. Потом из-за камня, из расщелины, куда не доставал никакой свет, мигнул крошечный жёлтый огонёк и погас. Катла ахнула, а Гуннар посмотрел на неё так, как смотрят на человека, который только что сдал с первой попытки экзамен по вождению в Нью-Йорке.

Они поднялись выше, на самый верх, где ветер срывал дыхание, и устроились на плоской площадке, глядя на юг. Налили из термоса горячий чай. Там, на горизонте, едва заметная светящаяся нитка, тонкая, как волосок, ждала своего часа.

Солнце вышло в одиннадцать сорок. Оно не взошло, а скорее показалось: сначала бледно-золотой краешек, потом полоска, потом тонкий серп, который лёг на край земли, как будто устал и решил на минутку присесть. Весь Вестерхейм внизу был залит косым оранжевым светом. Крыши сияли, окна горели, снег вспыхнул розовым, голубым, медным. Тени, длинные, тонкие, протянулись от каждого дома к холму, как стрелки гигантских часов.

— Красиво, — сказала Катла, и голос у неё дрогнул.

— Это последнее, — ответил Гуннар. — Поэтому красиво.

Они молчали. Серп поднялся чуть выше, продержался двадцать минут и стал медленно таять, как лимонная долька в чае. Катла достала блокнот и принялась быстро рисовать: линия горизонта, холм, две фигурки на вершине. Рука двигалась сама, и она знала, что этот рисунок никогда не будет иллюстрацией ни к какой книге.

— Вы нарисовали нас, — сказал Гуннар, заглянув через плечо.

— Это композиция. Две точки на фоне света. Просто для баланса.

— Я так и подумал.

Она подняла на него глаза. Он стоял совсем рядом, в нелепой ушастой шапке, с красным от мороза носом, и смотрел не на солнце, а на неё. Это длилось недолго, но достаточно, чтобы у Катлы остановилось сердце и тут же запустилось, но уже на другой скорости.

— Скоро будет темно, — сказал Гуннар, отведя взгляд. — Долго. Но она не пустая. Бабушка говорила, что в тёмное время всё становится слышнее. Не хуже, а честнее.

— Вы меня уговариваете не бояться?

— Нет. — Он улыбнулся. — Я себя.

Катла протянула ему кружку, и их пальцы на секунду соприкоснулись, обе руки в толстых варежках, так что прикосновение больше походило на столкновение двух сугробов. Но этого хватило. Катла почувствовала, как в кармане куртки что-то потеплело, и, сунув руку, нащупала гладкий круглый камешек, тёплый, как будто его только что вынули из печи. Он был серый, с тонкой белой жилкой. Она ещё не успела его достать, как сухой далёкий голос, не то ветра, не то бухгалтера, пробормотал где-то совсем рядом:

— Пять.

Катла быстро спрятала камешек обратно и ничего не сказала. Гуннар заметил, но промолчал: у него в кармане, как она позже выяснила, лежал точно такой же.

Когда солнце окончательно ушло, на Вестерхейм опустились сумерки, синие, глубокие, в которых по очереди загорались окна. Они спустились вниз молча. Гуннар подал ей руку на скользкой тропе, Катла приняла, и ни один из них не сказал по этому поводу ни слова.

У подножия холма, на главной улице, перед магазином Мэйбл стоял чёрный внедорожник, чистый до неприличия, как будто его всю дорогу вёз на себе ангел. У крыльца магазина высокий человек в длинном тёмном пальто разговаривал с Мэйбл. Он что-то рассказывал, жестикулируя мягко и изящно, и Мэйбл слушала с выражением, которого Катла у неё раньше не видела: вежливым и очень замкнутым.

— Эйнар, — сказал Гуннар почти шёпотом.

Человек обернулся. Ему было лет тридцать пять, у него были высокие скулы, светлые, чуть тронутые сединой на висках волосы и улыбка из тех, о которых говорят «обезоруживающая». Он поднял руку, шагнул навстречу, и голос у него был такой, каким читают вслух хорошие книги:

— Гуннар! Кузен! Я думал, ты ещё в сарае, среди своих любимых овец. А это кто? Не говори, сам догадаюсь. Катла? Мэйбл сказала, что ты поселилась в красном доме. Рад познакомиться. Эйнар Олафссон.

Он протянул ей руку. Рука была тёплой, сухой, с аккуратными ногтями. Катла пожала её, и в тот же момент почувствовала, как в кармане камешек, ещё недавно тёплый, на мгновение стал ледяным. Или ей показалось. Потому что Эйнар улыбался так искренне, так открыто, что подозревать его было почти неприлично.

— Вы художница, — сказал он. — Мэйбл рассказала. Обожаю. Я как раз ищу, кого бы попросить нарисовать для каталога. Мы потом обязательно поговорим.

— Конечно, — сказала Катла.

Он ещё раз улыбнулся и повернулся к Гуннару, обнял его, хлопнул по плечу, а над его плечом, на долю секунды, на одну только долю, он посмотрел на холм. На Хаугур, где по склону уже поползла чёрная тень. Взгляд у него был не восхищённый и не любопытный. Деловой. Так смотрят на товар, который собираются оценить.

Катла почувствовала, как по спине пробежал холодок. Сзади, на тропе, кто-то тихо, почти неслышно, кашлянул.