Ферма Олафссонов

— Свейн просил передать, что вы приглашены на воскресный обед, — сказал Гуннар, стоя на крыльце. — На самом деле он ничего не просил, но он бы попросил, если бы умел. Так что считайте, что это приглашение.

— От человека, который не просил?

— От человека, который молча поставил на стол лишнюю тарелку. У нас это называется официальное приглашение.

Катла согласилась, потому что любопытство оказалось сильнее осторожности, а осторожность в последнее время всё равно ходила с ней под руку на очень коротком поводке.

Ферма в воскресенье выглядела иначе, чем в первый раз. В окнах горел свет, из трубы поднимался прямой столбик дыма, а на крыльце стояли аккуратно выстроенные сапоги всех размеров, от детских до такого огромного, что Катла сначала приняла его за ведро. Овцы стояли в загоне плотной группой, подставив к ветру толстые шерстяные бока, и смотрели на неё с тем снисходительным выражением, которое бывает у людей, давно привыкших к гостям.

Дядя Свейн оказался человеком лет шестидесяти, огромным, широкоплечим, с красной бородой, давно ставшей серой, и руками, в которых любая вещь выглядела игрушечной. Он стоял на пороге, смотрел на Катлу несколько секунд, кивнул и сказал:

— Садитесь.

Это был, как выяснилось позже, один из самых длинных его монологов за вечер.

За столом было тепло и тесно. Суп из баранины пах лавровым листом и чем-то домашним, от чего у Катлы почему-то защипало в глазах. Хлеб был чёрный, тяжёлый, с тмином, и Свейн нарезал его одним движением, толщиной ровно в палец. Гуннар сидел рядом с Катлой, сгорбившись так, будто стеснялся собственных локтей, и каждые две минуты проверял, достаточно ли у неё соли.

— Ешьте, — сказал Свейн. И после паузы: — Вам нужно.

— Спасибо, — сказала Катла, а потом прикусила язык, потому что сидела не у себя дома. — То есть, я заметила. Что очень вкусно.

Свейн посмотрел на неё внимательно, чуть дольше, чем нужно для обычной вежливости. Углы его губ дрогнули. Он ничего не сказал, но положил ей ещё хлеба.

На стене над столом висела большая фотография в рамке: женщина лет семидесяти, в вязаной жилетке, с прямой спиной и такой строгой улыбкой, что хотелось выпрямиться и убрать локти со стола. Она держала в руках спицы, и по тому, как они лежали в её пальцах, было видно, что она с ними не расстаётся даже на фотографиях.

— Бабушка Свава, — сказал Гуннар, перехватив её взгляд. — Свейн, это его мама. Она умерла три года назад, в январе.

— Простите.

— Ничего. Она была… — Он замялся, подыскивая слово. — Она была человеком, который знал, как правильно поставить блюдце. И почему.

После обеда Гуннар вывел её во двор, будто нужно было показать овец. Овцы действительно были показаны, все сорок восемь, по именам, с краткой биографией каждой. Одну звали Тора, она была главной и по возрасту, и по характеру. Другую звали Лёлька, потому что дядя Свейн, как выяснилось, умел шутить, но только именами. Катла слушала и смеялась, и ловила себя на том, что ей совершенно не хочется уходить.

Они остановились у ограды. Над Вестерхеймом небо было цвета разбавленного молока, солнце уже ушло за край земли, и только узкая бледно-лиловая полоса на горизонте напоминала о том, что оно вообще существовало.

— Она водила меня на Хаугур, — сказал Гуннар. — Когда мне было семь. Взяла за руку, мы поднялись наверх, она остановилась у большого серого камня и сказала: «Здесь живёт семья. Её зовут Хильдур. Поздоровайся». Я поздоровался. Ничего не произошло. Но бабушка кивнула, будто мы с кем-то подписали бумагу.

— Вы видели её?

— Нет. Но я слышал, как она засмеялась. — Он улыбнулся. — Потом, в школе, я рассказал об этом одному мальчику, а он рассказал всему классу. Я научился молчать. Бабушка говорила, что скрытые люди ценят тех, кто не хвастается. Что они выбирают собеседника не по знаниям, а по молчанию.

— А потом она умерла.

— Да. — Гуннар сунул руки в карманы. — Последней зимой она попросила меня следить за блюдцем. Не ради них, а ради дома. Сказала: «Если когда-нибудь в красном доме поселится кто-то новый, поставь блюдце сам. Не дожидайся, пока попросят». Я хотел спросить, почему именно я, но не успел.

Катла помолчала. Ей вдруг показалось, что она слишком много знает для человека, который приехал сюда за тишиной.

— У меня тоже, — сказала она, — есть одна вещь, которую я не успела спросить. Мама пела мне колыбельную. Когда мне было года четыре или пять. Не по-английски. Она выучила её у моей прабабушки, отцовской мамы, которая говорила по-исландски. Слов она не понимала, пела по слуху. Я тоже не понимала. Мама умерла, когда мне было девять, и теперь я помню только мелодию.

— Сможете напеть?

Катла напела. Тихо, почти шёпотом, сбиваясь на каждом втором такте, но верно, как поют то, что давно живёт внутри. Гуннар слушал, склонив голову, и по мере того как она пела, брови его сходились к переносице.

— Я слышал эту мелодию, — сказал он, когда она замолчала. — Не сами слова. Но… — Он потёр лоб. — Что-то очень похожее. Бабушка иногда пела её, когда перебирала шерсть. Но она никогда не пела до конца. Только первую строчку.

— Может быть, это просто похожая песня.

— Может быть, — согласился Гуннар. Но по лицу было видно, что он в это не верит.

В кармане у него зазвонил телефон. Он достал его, взглянул на экран, и улыбка медленно сошла с его лица, как краска с дождливого забора.

— Что-то случилось? — спросила Катла.

— Нет. — Он протянул ей экран. — Просто мой двоюродный брат.

Сообщение было коротким, гладким, как отполированный камень: «Привет, кузен. Скоро буду у вас, надеюсь, на несколько недель. Остановлюсь у Мэйбл. Нужно кое-что осмотреть в окрестностях, потом расскажу. Э.».

— Эйнар, — сказал Гуннар. — Эйнар Олафссон. Живёт в Анкоридже, торгует старинными вещами. Нордические древности, антикварные книги, украшения. У него магазин с вывеской на трёх языках. Он очень умный. Он научил меня читать, когда мне было шесть. Он единственный в семье, кто уехал и чего-то добился.

— Вы ему рады? — спросила Катла.

Гуннар открыл рот, закрыл, потом ответил медленно, как человек, взвешивающий каждое слово на аптекарских весах:

— Он смеялся над моими правилами. Не злобно, а так, как смеются над ребёнком, который верит в Деда Мороза. Говорил, что фольклор нужно изучать, а не оставлять ему молоко. — Он вернул ей телефон. — Но он всегда приезжал. Когда мне было плохо. Он единственный, кто приезжал.

Они вернулись в дом, и за чаем Гуннар зачем-то решил передать новость и дяде. Свейн сидел у печки, чинил ремень, и, услышав имя, ровно, не поднимая глаз, произнёс:

— Не пускай его в мой дом.

— Свейн, — сказал Гуннар. — Он твой племянник.

— Он сын моего брата. Это разные вещи.

Больше он не сказал ни слова. Ремень продолжал ходить в его руках, но Катла заметила, что игла несколько раз подряд прошла мимо дырки.

На обратной дороге, в темноте, которая накрыла дорогу тяжёлым бархатным пологом, Катла думала о женщине на стене, о серой фотографии, о том, как неохотно человек умеет объяснять то, что любит. Дома она поставила блюдце. На столе её ждала чашка чая, всё ещё горячая. Катла посмотрела на неё и очень тихо сказала:

— Я заметила. Но я ничего не просила.

Над печью что-то коротко и сухо хмыкнуло, и в доме стало немного теплее.