Книга счетов

Лампа появилась в среду, девятого декабря, и Катла, как человек, получивший к тому времени шесть подарков и твёрдую привычку замечать их вслух, на этот раз не успела даже открыть рот.

Она вернулась с почты, где получила бандероль от Даны с правками, поднялась в мастерскую и остановилась. На столе, рядом с перьями Эйнара и банкой туши, стояла маленькая керосиновая лампа. Старая, медная, с закопчённым стеклом и ручкой в виде завитка. Горела она ровным тёплым пламенем без капли керосина. Катла посмотрела на неё, на окно, где снаружи была чёрная, глухая ночь, и в голове у неё возникла дикая мысль, что лампа ждала именно её, потому что знала, что в такую темноту человек перестаёт различать цвета.

— Я заметила, — сказала она, сглотнув. — Лампу. И то, что она горит.

— Семь, — произнёс откуда-то из-за печи сухой голос.

Катла вздрогнула, хотя ждала этого. Орм выбирал для появлений самые неудобные моменты, но она уже привыкла.

— Вам пора ознакомиться, — продолжил голос. — По внутреннему регламенту, при накоплении семи записей должница имеет право просмотреть счёт. Если пожелает.

— Я желаю, — сказала Катла.

Она спустилась на кухню. Ей показалось, что воздух там стал плотнее, как перед грозой. Блюдце на подоконнике было полным, чашки стояли в ряд. На столе, который она вечером оставила пустым, лежала книга.

Это была огромная книга, размером с поднос, переплетённая в тёмную кожу, с застёжкой из потемневшего серебра. Она открылась сама, без прикосновения, и страницы зашелестели так, как шелестит снег, сползающий с крыши. Катла наклонилась и увидела строки. Мелкий, аккуратный, абсолютно ровный почерк. Строки на трёх языках, исландском, латинском и, кажется, на каком-то совсем древнем, написанном тонкими палочками вместо букв. Но среди них были и русские слова, и английские, и числа.

— Читайте, — сказал Орм. — Я прокомментирую.

Первая строка гласила: «Катла Сигурдардоттир. Принята в дом 27 октября. Статус: гостья с правом проживания».

Ниже шёл столбец записей. Охра, одна баночка. Карандаши, двенадцать штук. Носки шерстяные, одна пара, лисицы по кругу (вязание Хильдур, личная инициатива). Чай, одна чашка, горячая, подана без просьбы. Камешек серый, жилка белая, одна штука, подарок с холма. Камешек чёрный, гладкий, подарок с холма. Лампа медная, одна штука, непрерывного горения.

В конце столбца стояла сумма: не число, а значок, нечто вроде спирали, закрученной вовнутрь.

— Что это? — спросила Катла.

— Размер долга, — сказал Орм. — Определяется впоследствии.

— Вы же говорили, что долги у вас не наказание.

— Мы не наказываем. Мы поддерживаем равновесие. Человек что-то получает, и в мире образуется перекос. Мир не любит перекосов. Он любит, чтобы всё вернулось на место. — Голос на секунду смягчился. — Это как весы, барышня. Мы кладём на одну чашу, вы кладёте на другую. Если не кладёте, чаша тянет вниз, и всё скрипит.

— А что именно я должна положить?

— Это определится, когда вы будете готовы. Не раньше.

Катла перелистнула страницу. Там были старые записи, выцветшие, написанные тем же почерком, но другими чернилами. Она провела пальцем по строкам и остановилась на имени: «Руна Эйриксдоттир». Под ним столбик, длинный, на целую страницу. А в самом низу, жирной чертой: «Оплачено».

— Руна, — сказала Катла. — Гуннар рассказывал. Она брала подарки сорок лет.

— Сорок один, — поправил Орм. — Счёт был закрыт в тысяча девятьсот восемьдесят втором. Это записано.

— И чем она заплатила?

Книга зашелестела, и страница, как будто стыдясь, сама закрылась на середине.

— Это не для вас, — сказал Орм. — Каждый платит своим. Чужое читать неприлично.

Катла выпрямилась и почувствовала, как внутри что-то поднимается, горячее и упрямое. Она всю жизнь не любила быть должной. Не потому, что не умела, а потому, что слишком хорошо знала, как быстро долг превращается в способ управлять человеком.

— А если я хочу вернуть сейчас? — спросила она. — Я могу нарисовать для вас что-нибудь. Каждому по портрету. Или написать картину на стену. Я не жадная.

— Вы предложите то, что вам не жалко, — сказал Орм. — Это не считается. Равновесие любит боль, а не удобство. Простите, образно выражаясь.

— Это жестоко.

— Это точно. — Голос помедлил. — И ещё. Пока вы напеваете эту вашу мелодию, счёт, как правило, идёт в лучшую сторону.

Катла замерла.

— Какую мелодию?

— Ту, что вы напеваете, когда работаете. Мы слушаем её с октября. Она очень… — Орм поискал слово. — Старая. Вы не знаете, откуда она у вас?

— От мамы.

— А откуда у мамы?

— От прабабушки. Она была исландка.

Книга щёлкнула застёжкой. Катла почувствовала, что разговор закончен, и что в нём прозвучала ещё одна запись, которую пока никому не показали.

Гуннар пришёл через час, весь в снегу, с очередным мешком, и сначала не понял, что в доме что-то изменилось. Потом заметил лампу, которую Катла вынесла на кухонный стол.

— Семь, — сказала она. — Орм показал мне счёт.

— Я знаю. — Он сел на ящик с дровами, снял шапку и провёл рукой по волосам. — Мне тоже показывали. Когда мне было десять. У меня тогда набралось три записи.

— И ты что-нибудь заплатил?

— Я отдал шапку.

— Какую?

— Красную, вязаную, с помпоном. Бабушка связала. Я её очень любил. Хильдур хотела её, я не понимал зачем, но отдал. Потом узнал, что красный цвет у них означает «семья». Я отдал им своё. — Он улыбнулся горько. — Мне было десять, я потом неделю ходил по улице без шапки и заболел.

Катла посмотрела на нынешнюю, ушастую, серую, и всё поняла.

— Я хочу заплатить сейчас, — сказала она. — Пока долг небольшой.

Гуннар поднял на неё глаза, и в них мелькнуло что-то, что она сначала приняла за испуг, а потом узнала как заботу.

— Не надо. — Он положил руки на колени. — Бабушка говорила, что платить слишком рано так же опасно, как слишком поздно. Потому что вы платите тем, что знаете, а не тем, что нужно. Они берут не то, что вам не жалко. Они берут то, что подходит. И вы узнаёте цену только в тот момент, когда отдаёте.

— Тогда как мне жить с этим счётом?

— Жить, — сказал Гуннар просто. — Каждый день понемногу. Замечать. Ставить блюдце. И не бояться. Страх, он тоже записывается. — Он помолчал. — Бабушка так говорила.

— Твоя бабушка была удивительной женщиной.

— Она была страшной. Но справедливой.

Они сидели при свете медной лампы, и в её отблесках кухня казалась теснее, а Гуннар казался ближе. Катла поймала себя на мысли, что хочет рассказать ему о мелодии, о странной интонации Орма, о том, что где-то глубоко внутри неё уже вызревает догадка, ещё не имеющая формы. Но не рассказала. Побоялась, что, произнесённая вслух, догадка станет настоящей.

Он ушёл поздно. Она вышла проводить его на крыльцо, и они ещё долго стояли, глядя в черноту над Хаугуром. Небо в тот вечер было без звёзд, затянутое плотной ватой, и только фонарь на дальнем конце улицы отбрасывал на снег бледный, дрожащий круг.

— Эйнар заходил ко мне вчера, — сказал Гуннар. — Хотел поговорить о бабушкиных вещах. О старых книгах, о ритуальных предметах. Спрашивал, не осталось ли чего-нибудь на ферме.

— И что ты ответил?

— Что нет. Я не знаю, зачем соврал. — Он засунул руки в карманы. — Просто… внутри что-то сказало: не надо.

— Может быть, просто нервы.

— Может быть.

Они помолчали. Из-за печи, тихо, как вздох, донеслось слово, которое Катла не расслышала, но которое прозвучало как «осторожнее». Она не поняла, к кому оно обращено: к ней, к Гуннару или ко всей их неуверенности сразу.