Пропавшая ложка

Первой пропала ложка.

Катла поняла это не сразу, потому что о ложке она вообще не знала. Было субботнее утро, двенадцатое декабря, она спустилась на кухню, и ей показалось, что в доме кто-то плачет. Тихо, прерывисто, с носовым присвистом, как плачут существа, которые умеют вести себя прилично и очень стараются.

— Скопи? — позвала она.

Плач стих. Потом сквозь щель за печью донёсся хриплый, обиженный шёпот:

— Ложечка. Пропала.

— Какая ложечка?

— Серебряная. С голубой каёмкой. — Шёпот сорвался на всхлип. — Я её берёг. Она ещё из Исландии.

Катла осторожно опустилась на колени перед печью и заглянула в узкую щель между чугуном и стеной, куда обычно уходило молоко из блюдца. Там, на уровне пола, была выемка размером с книжную полку: аккуратная нишка, сложенная из мелкого камня. В нишке стояли вещи. Наперсток размером с горошину. Три крошечные бусины на нитке. Пуговица от рубашки, судя по виду, ещё прошлого века. Свободное место, где явно что-то лежало.

— Это ваша полка? — спросила она.

— Это наше всё, — прошептал Скопи. — Ложечка. Наперсток. И бусина с красной жилкой. Были. Ушли.

— Три предмета?

— Три.

Катла встала. Она вспомнила, что вчера весь день вела мастер-класс для школьников, потому что Мэйбл как-то незаметно записала её в добровольцы. Три часа в тесном классе, пять первоклассников, одна из которых нарисовала лису с шестью лапами и объявила её «самой быстрой». Дом всё это время оставался пустым. Дверь, как всегда, была не заперта.

— Орм, — сказала она в воздух. — Вы здесь?

— Всегда здесь, — ответил сухой голос. Он звучал тише обычного. — Три предмета. Ложка серебряная, наперсток железный, бусина стеклянная. Принадлежали дому с года основания. Исчезли вчера между двенадцатью и пятнадцатью часами.

— Кто-то вошёл?

— Скрытые люди не видят того, кто входит, когда мы в нише. Мы видим только тень. — Орм помолчал. — Тень была высокая.

Катла почувствовала, как у неё холодеет затылок.

— Вы хотите сказать, что кто-то зашёл в мой дом и украл ваши вещи?

— Я хочу сказать, что по регламенту ответственность за сохранность имущества дома несёт домовладелица. То есть вы.

— Но я не знала!

— Незнание не освобождает, — сказал Орм. И добавил почти мягко: — Но смягчает.

Катла оделась и пошла в магазин. Дорога была скользкой, воздух густым от мороза, фонари тянули по снегу жёлтые полосы. Мэйбл, как обычно, была за прилавком. При виде Катлы она отложила очки и очень внимательно посмотрела на неё поверх оправы.

— Вы побледнели, — сказала она.

— Мэйбл, вы вчера видели кого-нибудь около моего дома?

— Я много кого вижу. Это моя работа.

— Около двух часов дня.

Мэйбл помолчала. В магазине было тихо, только холодильник гудел в углу, как большой замёрзший шмель.

— Видела, — сказала она наконец. — Эйнара. Шёл по тропе от вашего дома. С сумкой через плечо, и сумка была тяжёлая, это видно по походке. Я подумала, что вы ему что-то передали. Он, знаете, всегда с сумками.

— Он заходил ко мне вчера?

— Я не знаю, заходил ли он. Я знаю, что шёл оттуда. — Мэйбл сняла очки и потёрла переносицу. — Милая, я старая женщина. Я многое видела и ещё больше слышала. Я не буду говорить, что он сделал, потому что не знаю. Но если бы я была вами, я бы пересчитала всё в доме. Особенно то, что маленькое.

Катла вышла из магазина, и холод ударил по лицу, как мокрое полотенце. Она стояла на крыльце, смотрела на улицу, где было тихо и безлюдно, и пыталась уложить мысль, которая никак не укладывалась. Эйнар был добр. Он подарил ей перья. Он единственный в этом городе спросил, что она рисует, и выслушал ответ до конца. Он говорил о её работе как о работе, а не как о милом увлечении. Это не вязалось с тем, что говорила Мэйбл.

Гуннар нашёл её в мастерской через час. Он влетел в дом, не сделав даже половины обязательной дуги, и с порога сказал:

— Скопи плачет. Я слышал с улицы.

— У них пропали вещи, — сказала Катла. — Мэйбл видела Эйнара.

Гуннар остановился. Потом очень медленно сел на ступеньку, ведущую на второй этаж, и сказал:

— Я так и знал.

— Подожди. — Катла подняла руку. — Никто не видел, как он заходил. Мэйбл видела, как он шёл по тропе. Он мог просто гулять. Он мог идти ко мне и повернуть назад.

— С тяжёлой сумкой?

— У него всегда сумки!

— Катла. — Гуннар поднял на неё глаза. — Вещи пропали. Он был рядом. Он фотографировал печь. Он расспрашивал меня про бабушкины предметы. Что ещё должно случиться, чтобы ты мне поверила?

— Что-нибудь, кроме совпадений. — Она заметила, что говорит громче, чем нужно. — Ты не любишь его, потому что завидуешь. Ты сам это сказал. Он умный, он успешный, он умеет разговаривать с людьми, а ты…

Она остановилась. Гуннар смотрел на неё без обиды, без злости, и от этого было ещё хуже.

— А я умею только овец считать, — договорил он тихо. — Я помню.

— Я не это…

— Он единственный здесь, кто не смеялся над твоей работой, — сказал Гуннар. — Ты это хочешь сказать?

— Да.

— Я тоже не смеялся.

— Ты молчал, — сказала Катла и тут же поняла, что произнесла что-то лишнее.

Тишина на кухне стала плотной. Где-то за печью Орм тихонько хмыкнул, будто записывал.

Гуннар встал. Он был такой высокий, что в низкой мастерской ему приходилось держать голову набок, но в тот момент он, кажется, стал ещё выше.

— Хорошо, — сказал он. — Я не буду говорить, что ты неправа. Я просто скажу, что мне не всё равно, что с тобой будет. И с ними. Если захочешь поговорить, я дома. Я всегда дома.

Он надел шапку, поклонился печи, вышел, и дверь за ним закрылась без хлопка. Катла стояла, глядя на то место, где он стоял, и чувствовала, как у неё в груди расползается странное, колючее ощущение, будто она только что выбросила в окно что-то хрупкое и ещё не слышала, как оно упало.

Вечером она всё же отправилась к Эйнару. Не потому, что собиралась его обвинять, а потому, что нельзя жить, ни с кем не разговаривая. Он встретил её в гостевой комнате над магазином, в мягком домашнем свитере, с чашкой кофе и приветливой улыбкой. На столе были аккуратно разложены каталоги, лупы, пинцеты, три толстые книги в кожаных переплётах.

— Катла! — Он встал. — Как хорошо, что вы зашли. Я как раз хотел поговорить о каталоге.

— Эйнар. — Она держалась ровно. — Вчера около двух часов вы проходили мимо моего дома.

— Правда? — Он слегка нахмурился, вспоминая. — Да, возможно. Я гулял. Хотел посмотреть холм. А что-то случилось?

— У меня пропали вещи.

— Какие?

— Мелкие. Ложка. Наперсток. Бусина.

Эйнар посмотрел на неё долгим, внимательным, сочувственным взглядом, и вдруг рассмеялся. Негромко, по-доброму.

— Простите, — сказал он. — Вы же не подозреваете меня в краже ложки?

Он смеялся так искренне, так по-человечески, что Катла почувствовала себя виноватой. Лицо загорелось, и она пробормотала что-то вроде «нет, конечно, я просто спрашиваю».

— Я понимаю, — сказал Эйнар. — Дом старый, вещи теряются. Если хотите, я помогу вам поискать. У меня есть опыт. В антикварном деле мы всё время что-нибудь ищем.

— Не надо. Простите, что побеспокоила.

Она вышла. На лестнице, уже в дверях, на секунду оглянулась и поймала на лице Эйнара выражение, которого тот, видимо, не собирался показывать: быстрое, внимательное, оценивающее. Он смотрел на неё не так, как смотрят на подозреваемую. Он смотрел так, как смотрят на человека, который уже сделал то, что от него ожидали.

Домой она шла по ночной улице, не чувствуя холода. В красном доме блюдце на подоконнике было полным, но молоко в нём свернулось, мелкими белыми хлопьями, как в тот день, когда Эйнар приходил фотографировать печь. Катла посмотрела на него, на лампу, горящую на столе без керосина, и впервые подумала: а что, если Мэйбл права.

А что, если Гуннар прав.

А что, если она, единственный человек в городе, который умеет замечать, на этот раз не заметила самого главного.