Ночь без звёзд

Двадцать первого декабря в Вестерхейме сутки не отличались от любых других, но жители всё равно делали вид, что это праздник.

Мэйбл поставила в магазине ёлку, одинокую, подпиленную, украшенную фигурками из соломы и бумажными лисами, которых нарисовала Катла для школьной выставки. Школа устроила концерт. Заправка подмигивала разноцветной гирляндой. В клубе накрыли длинный стол, и все пришли в лучшем, что нашлось в шкафах: в вязаных жилетках, в рубашках с вышитыми воротниками, в сапогах, начищенных до такого блеска, что в них можно было смотреться. Катла тоже получила приглашение. Мэйбл передала его лично, дважды, с интонацией, не допускающей отказа.

Но Катла не пошла.

Она сидела дома, в темноте, при свете медной лампы, и не рисовала. Впервые за все эти недели рука не хотела двигаться. Тушь в банке была чёрной, обыкновенной, блюдце на подоконнике стояло полным, но молоко не уходило. Дом притих так, как затихают живые существа, когда на улице гроза: забились по углам, затаили дыхание и ждут.

Девять дней она не разговаривала с Гуннаром. Он не звонил, она тоже. А на десятый день пришла метель.

Она начиналась как обычно, с ветра, который сначала дул вполсилы, потом стал упираться плечом в стены, потом начал свистеть в щелях. Снег пошёл густой, колючий, горизонтальный. К девяти вечера из окна было видно только белую качающуюся пелену. Звёзд, и без того редких в этот месяц, не было вовсе: небо слилось с землёй, и мир превратился в чёрно-белый шум.

В десять в кухне что-то изменилось.

Катла сидела за столом, глядя на лампу, когда почувствовала это кожей. В воздухе пахло мёдом, хвоей, дымом и чем-то ещё: старым, тёплым, вечным. Свет лампы дрогнул и вытянулся, как струна, и в нескольких шагах от неё, там, где за минуту до того было пусто, стояла женщина.

Она была высокой, выше Гуннара, и очень прямой. Серые волосы, заплетённые в тугую косу, лежали на плече. Одета была в тёмно-зелёное платье простого кроя, без украшений, а глаза у неё были глубокие и тёмные, цвета туши, когда она сгущается в банке. Лицо казалось очень старым и одновременно совсем без возраста, как лицо у камня, на который век за веком падает дождь.

— Здравствуй, Катла Сигурдардоттир, — сказала женщина. Голос у неё был низкий и очень спокойный. — Меня зовут Хильдур.

Катла встала. Она не помнила, как поднялась. В голове было пусто и звонко.

— Здравствуйте, — выговорила она. — Я заметила. То есть я вижу. Вы… вы пришли.

— Я пришла, потому что дольше ждать нельзя. — Хильдур прошла к столу, села, как будто делала это тысячу раз, и сложила руки на коленях. — Садись. Я не кусаюсь. Мы не едим людей, это глупые сказки. Мы только записываем.

Катла опустилась на стул. Руки у неё дрожали, и она сжала их под столом.

— Орм говорил, что вы определите размер долга, — сказала она.

— Орм много говорит о том, чего не знает. — Хильдур слегка улыбнулась. — Нет. Я пришла не за этим. Я пришла сказать, что у нас беда.

Лампа на столе мигнула.

— Камень, — сказала Хильдур. — Основание нашего дома. Он лежал под вашей печью с тех пор, как первые люди поставили здесь стены. В нём живёт то, что вы называете нами. Вы не видите нас, потому что мы не в доме, мы в камне. Дом вокруг нас, как скорлупа. Пока камень на месте, мы живём. Пока он под очагом, мы слышим людей, согреваемся их теплом, видим их сны.

— Он пропал, — сказала Катла.

— Он ушёл. — Хильдур прикрыла глаза. — Десять дней назад. Я чувствую его, как больной зуб. Он не здесь. Но и не очень далеко. Он покинул очаг, но ещё не покинул Вестерхейм. Пока не покинул.

— Эйнар, — произнесла Катла. Слово упало на стол, как камешек.

— Я не говорю имён, — сказала Хильдур. — Мы никогда не обвиняем. Но тот, кто искал, нашёл. Вот и всё.

Катла закрыла лицо руками. В голове проносилось всё сразу: перья, фотографии, улыбка, смех, «вы же не подозреваете меня в краже ложки?». Она чувствовала такую злость на себя, какой не чувствовала никогда.

— Я могла остановить его, — прошептала она. — Он стоял в этой кухне. Он снимал печь. Я сама его впустила.

— Нет, — сказала Хильдур. — Ты не виновата. Виновен тот, кто взял. Ты просто была доброй. Это не преступление.

— Что с вами будет?

— Мы бледнеем. Это медленно. Как свеча, которую заперли в нише без воздуха. Скопи уже не может переставить чашку, он плачет. Орм всё ещё пишет, но строки на страницах белеют. Я пока держусь, но у меня мало времени. Дней сорок, может, меньше. — Хильдур открыла глаза. — Потом мы станем тем, чем люди нас считают: сказкой. А дом станет домом. Просто красным домом на краю города.

Катла подняла голову.

— Что мне сделать?

— Не обещай, — сказала Хильдур. — Помни правило. Мы не просим обещаний, потому что обещания у нас весят слишком много. Просто помоги. Не обещая.

— Я помогу, — сказала Катла. И добавила: — Это не обещание. Это решение.

Хильдур посмотрела на неё. Взгляд был долгим, и в нём было столько, что Катла не смогла бы пересказать: оценка, благодарность, печаль, что-то вроде осторожной надежды.

— Хорошо, — сказала Хильдур. — Это разные вещи. Я рада, что ты их различаешь.

Потом она поднялась, и вместе с ней поднялась тишина. Свет лампы выровнялся, запах мёда стал слабее. Хильдур остановилась у двери и произнесла почти в сторону:

— Та мелодия, которую ты поёшь. Продолжай.

И исчезла.

Катла просидела минуту, две, пять. Потом встала, надела куртку, шапку, сапоги, шарф и вышла в метель.

Четыре километра по ночной дороге при ветре, который выбивал слёзы из глаз, оказались самым длинным путём в её жизни. Она не думала, не планировала и не репетировала, что скажет. Шла, согнувшись, и повторяла про себя только одно: «Я была неправа». Фонари, редкие вехи на пути, появлялись и исчезали, как маяки в бурном море. Один раз она поскользнулась и упала в сугроб, и пока лежала там, глядя в чёрно-белое небо, подумала, что умирать на такой глупой дороге она не собирается.

Свет на ферме Олафссонов горел в окне кухни. Она постучала в дверь кулаком, потому что пальцев уже не чувствовала. Открыл сам Гуннар. Он был в свитере, с кружкой в руке, и увидев её, уронил кружку.

— Катла?!

— Ты был прав, — сказала она. — Прости. Ты был прав с самого начала. Он взял камень. Хильдур приходила, они умирают, а я сказала тебе такое, чего нельзя говорить, и ты…

Она не договорила, потому что Гуннар шагнул вперёд, втащил её в тепло, в коридор, потом снова на порог, потому что там было слишком тесно, и обнял. Обнял так, как обнимают, когда не нужно больше ничего объяснять. Его шерстяной свитер пах овцами, дымом и чаем. Катла уткнулась лицом ему в грудь и вдруг поняла, что плачет.

— Я не должна была говорить, что ты молчал, — сказала она в свитер.

— Ты имела право. Я действительно молчал. Слишком долго.

— Но не в этот раз.

— Нет. — Он чуть отстранился, чтобы заглянуть ей в лицо. В свете фонаря над дверью глаза у него были серые и очень серьёзные. — Не в этот раз.

Они оба, кажется, знали, что сейчас произойдёт, и оба ждали, как ждут, пока перестанет качаться лодка. Метель выла у них за спинами, снег бил по куртке, но Катла перестала его замечать. Гуннар наклонился, осторожно, неумело, будто боялся её сломать, и поцеловал. Губы у него были холодные и почему-то пахли мятой.

Когда они разомкнулись, оба были красные, как свёкла.

— Прости, — сказал Гуннар по привычке. — Я не хотел…

— Не извиняйся, — сказала Катла и поцеловала его сама.

В окне кухни за их спинами, откуда-то из-за занавески, на секунду мелькнула огромная тень. Свейн смотрел на происходящее, потом молча, не меняя выражения лица, протянул руку и выключил свет на крыльце.