Туман над Торсхавном

Лестница кончилась так же, как начиналась: без предупреждения. Только что Маттиас шёл по тёплому золотому свету, вдыхал воздух, пахнущий озоном и хлебом, а в следующую секунду ступил на мокрый камень, и вокруг сомкнулся туман.

Он был густой, белый, влажный и совершенно беззвучный. Маттиас не видел собственных рук. Он стоял, не двигаясь, как стоит человек в незнакомой темноте, и слушал. Плеск воды. Тихий скрип дерева. Далёкий, глухой, редкий удар колокола. А ещё запах: холодной рыбы, дымка торфяной печи и мокрой шерсти.

Он медленно выдохнул и сделал шаг. Камень под ногой был покатый, скользкий, поросший зелёной слизью. Справа вдруг обозначилась тёмная стена, то ли дома, то ли причала, и по стене стекала вода. Он провёл по ней ладонью. Дерево. Старое, просмоленное, красное от охры. Крыша над ним была покрыта травой, и тяжёлые капли тумана стекали с неё ровным дождиком.

Торсхавн.

Он знал этот город по открыткам: красные деревянные дома на мысу Тингенес, трава на крышах, зелёные холмы, ступенями спускающиеся к гавани. Но на открытках всегда было солнце. А сейчас был только туман, и город прятался в нём, как зверь, которого не хочется тревожить.

Он осмотрелся. Эльмквиста не было видно. Золотой огонёк, который вёл его всю дорогу по ступеням, пропал, и Маттиас понял, что его проводник давно ушёл вперёд и растворился в этом молоке. Он нащупал на поясе красный маячок. Тот мигал тихо и ровно, как раньше.

— Ингрид, — сказал он шёпотом. — Я на Фарерах.

Из динамика донёсся короткий шорох, но голоса не было. Он пожал плечами, как пожимают в ответ на неудачную шутку, и двинулся вдоль стены, придерживаясь рукой за мокрые доски.

— Вы ищете маяк? — раздался голос из тумана.

Маттиас замер. Голос был молодой, женский, с мягким, певучим акцентом, и говорил по-английски легко, без напряжения, как говорят дети, выросшие на кораблях.

— Простите? — сказал он.

Из белизны, сначала как тень, потом как силуэт, вышла девушка. Невысокая, плотная, в жёлтой штормовой куртке и вязаной шапке, из-под которой выбивались толстые рыжеватые косы. Лицо у неё было круглое, веснушчатое, со светлыми, внимательными глазами. Она держала термос и фонарь и смотрела на Маттиаса так, как смотрят на рыбу, пойманную в неожиданном месте: с любопытством и без малейшего страха.

— Дед сказал, сегодня придёт кто-то с севера, — объявила она. — Я Бергтора Хойгорд. Двадцать два года. Рулевая на катере «Свана». Дед велел вас встретить. Вы Холм?

— Откуда вы знаете?

— Дед всё знает. У него часы, которые идут назад. Он смотрит на них и понимает, что будет. — Она протянула ему термос. — Пейте. Это кофе с ромом. Продрогли небось.

Он взял термос. Кофе был горячий и такой крепкий, что у него сразу прояснилось в голове. Он отпил, закашлялся, вернул термос и впервые за последние сутки улыбнулся.

— Спасибо.

— Пойдёмте. До маяка полчаса, но в тумане дорога длиннее. Держитесь за мной.

Бергтора пошла вперёд уверенно, не глядя под ноги, и Маттиас последовал за ней. Они шли узкими улочками, мимо тёмных домов с зелёными крышами и белыми наличниками, мимо перевёрнутых лодок, мимо одинокого фонаря, горевшего посреди тумана, как лампа на дне аквариума. Время от времени где-то в вышине кричала чайка, и Бергтора отзывалась ей что-то по-фарерски, насмешливо и ласково.

— Вы часто встречаете гостей? — спросил Маттиас.

— Не часто. Раз в несколько лет. Дед говорит, что те, кто приходит по ступеням, не должны слишком долго стоять в тумане. Он, знаете, тоже когда-то пришёл. — Она обернулась через плечо. — Только он был первым, и никто его не ждал.

Дорога пошла в гору. Туман поредел, и сквозь него проступили контуры холма, чёрного, мокрого, поросшего сухой жёсткой травой. На вершине холма стояла башня: белая, круглая, с красной крышей и широким окном наверху, в котором мерцал огонь. Маяк.

— Вот он, — сказала Бергтора. — Дед на втором этаже, пьёт чай. Не удивляйтесь, если он будет с вами строг. Он всегда такой с теми, кому надо многое рассказать.

Они вошли внутрь. Дверь была низкая, из тёмного дерева, и скрипнула, как корабельный люк. Внутри пахло воском и старой краской. Лестница вилась по стене спиралью, и на каждой ступеньке стояли свечи в жестяных фонариках, подсвечивая путь.

Они поднялись на второй этаж, в круглую комнату, где единственное окно смотрело на море. В печи горел торф. На столе стоял чайник с жестяной крышкой и две чашки. На стене висели морские карты, пожелтевшие, с пометками на фарерском. А прямо напротив двери, над узкой кроватью, было нечто, при виде чего Маттиас застыл на пороге.

Часы.

Огромные, круглые, в латунном корпусе, с белым циферблатом, на котором не было ни одной цифры. Только риски. Стрелки двигались плавно, бесшумно, но двигались они против привычного хода.

Секундная стрелка шла налево.

— Они идут не назад, — сказал старческий голос. — Они идут вспять. Это разные вещи.

В кресле у окна сидел человек. Маттиас не заметил его сразу, потому что он сидел не шевелясь, как предмет мебели. Старик лет семидесяти пяти, высокий, худой, с острым профилем и густыми белыми бровями, под которыми темнели глубоко посаженные глаза. Он был одет в толстый шерстяной свитер, и на коленях у него лежало шерстяное одеяло. Руки, крупные, узловатые, лежали на подлокотниках, и на правой не хватало двух пальцев.

— Йоуанес Хойгорд, — сказал он. — Смотритель маяка. Входите, пилот. Вы давно ждёте разрешения войти?

— Нет, — ответил Маттиас.

— Хорошо. Лжец из вас бы не вышел. — Старик чуть наклонил голову. — Садитесь. Бергтора, налей гостю.

Девушка налила чаю, поставила чашку перед Маттиасом, села на табурет у печки и принялась молча крутить в руках шапку. Маттиас сел. Чай был горький, с травами. Он выпил половину и поставил чашку.

— Сигрун прислала вас, — сказал Йоуанес.

— Да.

— И взяла за слово ваши часы.

— Да.

— Она всегда берёт часы, — сказал смотритель. — Не знаю почему. Наверное, оттого, что сама когда-то отдала их. Такое бывает: цена, которую платил ты, кажется тебе единственно верной для других. — Он помолчал. — Она осталась на ступени?

— Осталась.

— Значит, нашлись те, кого оставили.

— Трое. Двух мужчин и женщину. Они спустились вниз, с помощью туристов. Все живы.

Йоуанес медленно закрыл глаза. Когда он открыл их, они блестели, как мокрые камни на отливе.

— Двадцать два года, — сказал он. — Двадцать два года я ждал, что кто-нибудь это сделает. Я не мог. Я старик, у меня нет сил подняться на такую высоту. Но я знал, что если придёт тот, кто умеет держать курс, то он не пройдёт мимо.

Он повернулся к окну, за которым стояла белая пустота.

— У вас много вопросов. Задавайте.

— Где Эльмквист?

— Прошёл здесь два часа назад, не заходя. Он знает, что я его не выношу. Пошёл дальше, к морю. Я не пытался его остановить. Остановить его может только один человек, и вы её ещё не встретили.

— Астрид Нордли.

— Да.

Тишина стала такой плотной, что слышно было, как стрелки часов тихо шелестят против хода. Маттиас достал из-за пазухи тетрадь и положил на стол. Йоуанес не стал её открывать. Он провёл по обложке ладонью, бережно, как гладят шерсть спящего зверя.

— Её почерк, — сказал он. — Я узнаю его. Она писала мне записки, когда приходила. Короткие, как телеграммы. «Йоуанес, жди. Йоуанес, держи. Йоуанес, не верь ему». Двадцать лет назад она стояла в этой комнате. Тоже пила чай. И сказала: «Я оставляю вам слово. Передайте тому, кто придёт с севера и сумеет заплатить. А я пойду дальше».

— Что за слово?

— Не торопитесь. — Йоуанес поднял руку. — Сначала цена.

Маттиас кивнул. Он ждал этого. С тех пор, как увидел вспять идущую стрелку, он знал: здесь, как и в Рейкьявике, ничего не дают даром.

— Что вы хотите?

Старик посмотрел на него долго. Потом перевёл взгляд на красный маячок, мигавший на поясе у Маттиаса.

— Это.

Маттиас положил ладонь на маячок, как накрывают ладонью птицу.

— Это единственное, что связывает меня с Тромсё.

— Именно поэтому.

— Без него они потеряют меня.

— Они и так потеряли вас. — Голос Йоуанеса был ровным и мягким. — Вы здесь, а они там. Между вами не расстояние, а то, что вы решили. Но этот огонёк… Он не позволяет вам решить. Он держит вас за ремень, как поводок. Вы идёте вперёд, а он тянет назад. Пилот, вы боитесь не пропасть. Вы боитесь, что нет точки возврата. Но пока она у вас на поясе, вы не идёте до конца.

Маттиас молчал. Он понимал, что старик прав. Понимал и злился: на этот чай, на эти часы, идущие вспять, на тихий голос, который говорил правду так, как говорят врачи.

— Если отдам, — сказал он глухо, — вы скажете слово?

— Скажу.

— И вы уверены, что я дойду?

— Нет, — ответил Йоуанес. — Никто не уверен.

Маттиас снял маячок с ремня. Красная пластиковая коробочка легла ему на ладонь, тёплая, и огонёк в ней мигнул, как всегда: раз, другой. Из динамика донёсся шорох, потом тонкий, дрожащий голос, который он узнал бы из тысячи.

— …Маттиас… если слышишь, я… я записываю…

— Ингрид, — выдохнул он.

— …двадцать минут… возвращайся…

Он сжал маячок, и голос стал глуше. На секунду ему показалось, что он видит дежурную комнату: лампу над пультом, чашку остывшего чая, седые виски. Он закрыл глаза. «Я вернусь», — подумал он, но не сказал. Он знал, что слова больше не помогут.

Он протянул маячок Йоуанесу.

Тот взял его двумя пальцами, как берут хрупкую вещь, и положил на подоконник. Красный огонёк мигнул последний раз и погас.