Сигрун поднимается

— Нет, — сказал Маттиас.

— Не вам решать, пилот.

— Я готов остаться. Мне нечего терять, у меня даже часов нет.

Сигрун засмеялась, коротко и грубовато, и этот смех вдруг сделал её моложе. Она стояла среди белого света в синем фартуке, надетом поверх зимней куртки, с мучной полосой на щеке, и совсем не была похожа на героя. Скорее на человека, который ночью встал к печи, потому что утром кто-то придёт за хлебом.

— У вас есть то, чего нет у меня, — сказала она. — Вам нужно дойти до конца. Вы единственный из нас, кто может. Йоуанес стар. Я привязана к ступеням. А вы идёте вперёд. Я знаю это лучше вас: когда я смотрела, как вы входите ко мне в пекарню, у вас на плечах лежала вся дорога.

— Сигрун…

— Двадцать два года назад я не обернулась, — сказала она. — Эльмквист велел не оглядываться, и я послушалась. Всю жизнь с тех пор я пеку хлеб и повторяю себе, что вернулась. Но я не вернулась. Я до сих пор стою там, на лестнице, спиной к нему. — Она кивнула на Пера Вейса. — Теперь повернусь. Пожалуйста, не отбирайте у меня это.

Маттиас хотел спорить, но слова кончились. Он стоял, опустив руки, и впервые за всю ночь понял, что есть решения, которые нельзя принять за другого. Можно только отойти и дать человеку встать на своё место.

— Что нужно делать? — спросила Эльза.

— Помочь мне, — ответила Сигрун. — Когда я встану на место Пера, ступень почувствует, что опора сменилась. Он очнётся первым, потому что дольше всех держал. Вам придётся поймать его, иначе он упадёт. Потом Агнесс. Потом Лукас. Они будут слабы. Ни есть, ни пить, ни говорить толком не смогут первые сутки. Вы отведёте их вниз по спирали, к пикапу. Ключи в зажигании.

— А вы? — спросил Томас.

— Я буду здесь. Недолго.

— Сколько?

— Пока кто-нибудь не закончит то, ради чего мы все сюда пришли.

Она сняла фартук и аккуратно сложила его вчетверо. Потом вынула из кармана часы, отцовские часы Маттиаса, и вложила ему в ладонь. Он удивлённо посмотрел на неё.

— Но плата…

— Плату я уже взяла. Ступень знает, что вы отдали. Теперь они вам не нужны. Но возьмите, как залог. Когда вернётесь, отдадите мне, и мы будем в расчёте. А пока носите.

Он застегнул ремешок на запястье. Часы показывали 04:47 и стояли.

— Они не идут.

— Не идут, — согласилась Сигрун. — Это хорошо. Значит, вы ещё не вернулись.

Она подошла к Перу Вейсу. Остановилась перед ним так близко, что их дыхание смешалось в одно белое облачко. Взяла его за левую руку. Рука была холодной и негнущейся, как деревянная. Сигрун обхватила её обеими ладонями, подышала, потёрла.

— Здравствуй, Пер, — сказала она тихо. — Прости, что так долго.

И шагнула на его место.

Не вытолкнула и не оттеснила, а просто встала так, что на мгновение они оба оказались в одной точке, и свет сомкнулся над ними белым куполом. Маттиас зажмурился. Когда открыл глаза, купол погас, и на краю площадки стояли уже двое: Сигрун, застывшая с поднятым подбородком, и юноша, который падал вперёд, и падение его было медленным, как во сне.

Томас Рэй рванулся и поймал его в последнее мгновение. Парень повис у него на руках, тяжёлый, обмякший, и вдруг дёрнулся всем телом, как человек, которого выдернули из ледяной воды. Он жадно вдохнул. Раз, другой. Из груди вырвался хрип, переходящий в кашель.

— Тише, тише, — бормотал Томас, придерживая его за плечи. — Всё хорошо. Мы здесь. Дышите.

— Я… — Пер Вейс открыл глаза, тёмные, огромные, невидящие. Он смотрел на Томаса, на небо, на свет. — Я не… оглянулся?

— Нет, — сказал Маттиас. — Вы не оглянулись.

— Хорошо. — Он закрыл глаза, и по щеке его потекла слеза, первая за двадцать два года. — Я боялся, что оглянусь.

Агнесс Дален очнулась следующей. Она медленно опустилась на колени, не разжимая кулака, в котором держала красную варежку, и повторила одно слово: «Ася». Только потом Маттиас понял, что это не слово, а имя. Эльза Мунк села рядом и обняла её, а женщина смотрела в пустоту, раскачивалась и шептала: «Ася, Ася, Ася», и в её голосе была такая нежность, что у Маттиаса защипало глаза.

Лукас Берг пришёл в себя последним и очень странно. Он не упал, не закашлялся, не заплакал, а просто посмотрел на карандаш в своей руке. Потом на небо. Потом на Маттиаса.

— Который год? — спросил он ровным голосом, как спрашивает человек, выходящий с совещания.

— Две тысячи двадцать шестой.

— Ах, вот как. — Лукас кивнул. — Я не успел дописать главу.

Томас рассмеялся нервно, почти истерически, и закрыл рот ладонью. Эльза всхлипнула. Пер Вейс, лёжа на руках у Томаса, тоже вдруг засмеялся, слабо и хрипло, и в этом смехе было больше жизни, чем в самых длинных речах. Даже Агнесс подняла голову и улыбнулась сквозь слёзы.

Маттиас стоял в стороне и смотрел на Сигрун.

Она не двигалась. Стояла на краю площадки, застывшая в светящемся тумане, с подбородком, поднятым так же, как раньше поднимал его Пер. Но лицо у неё было другое: спокойное, сосредоточенное, почти счастливое. Она держала свет не как наказание, а как работу, к которой привыкла. На шее у неё поблёскивала цепочка с маленьким медным колоском, и колосок чуть-чуть дрожал в такт ступени.

— Идите, — прошептали её губы без звука. — Идите, не оглядывайтесь.

Он хотел сказать ей что-то важное, но не нашёл слов. Только положил ладонь на сердце и склонил голову. Это не было прощанием. Это было обещанием, как в тот раз, у Ингрид, когда он не произнёс слова «обещаю» и всё равно понял, что оно уже сказано.

— Мы доведём их, — сказала Эльза. Она встала, сжала в кулаке ремень рюкзака. — Мы с Томасом справимся. А вы?

— Мне нужно дальше.

— Знаю. — Она протянула руку, коротко и твёрдо, как мужчина. — Если встретите этого человека, скажите ему, что я хочу вернуть ему деньги.

— Он не возьмёт.

— Тогда пусть подавится ими.

Он пожал её руку. Томас, придерживая Пера, кивнул ему через плечо. Лукас Берг, уже стоя на ногах, изучал свой карандаш и, видимо, мысленно дописывал оборванное предложение. Агнесс тихо плакала и улыбалась одновременно.

— Спасибо, — сказал Пер Вейс, глядя на Маттиаса. — Я не знаю вашего имени.

— Маттиас.

— Спасибо, Маттиас. Скажите ей… — Он замолчал, повернулся к Сигрун, и губы его задрожали. — Скажите, что я не злюсь. Я всё время думал, что она слышит, как я кричу, и не может помочь. Скажите, что это не её вина.

— Скажу, — ответил Маттиас. — Но лучше вы сами. Приходите к ней за хлебом.

Пер кивнул, и по лицу его снова поплыли слёзы.

Они начали спуск. Маленькая, нестройная группа: двое здоровых, трое слабых, поддерживающих друг друга. Томас вёл Пера. Эльза несла Агнесс почти на руках. Лукас шёл сам, придерживая карандаш за ухом. Свет охотно принял их на спираль и повёл вниз, и уже через минуту они стали неразличимы в сиянии.

Маттиас остался с Сигрун.

Он постоял ещё немного. Потом вынул из кармана буханку, которую она ему оставила, отломил краюшку, положил на светящийся пол у её ног. Не плату, не дар. Просто хлеб. Так, как оставляют у порога для тех, кто долго идёт.

— Верну часы, — сказал он вслух. — Обязательно.

Площадка вздрогнула. Свет вокруг потемнел, а потом вспыхнул вновь, но теперь ярче, чище, и с края, где стояла Сигрун, поднялась вверх тонкая, золотистая нить. Она вытянулась в небо, растянулась в линию, превратилась в новую ступень. Выше и дальше, чем те, по которым он шёл прежде. Маттиас запрокинул голову.

Там, на самом краю этой лестницы, едва различимый на фоне тёмного неба, горел золотой огонёк.

Эльмквист уходил вперёд. Но теперь Маттиас знал: он не один. Позади остались люди, которые поверили ему, и женщина, которая держала. Впереди ждали ещё двое: старый смотритель маяка и женщина, которую никто не видел двадцать лет.

Он поднял воротник, поправил на поясе красный маячок, который всё так же мигал в темноте, и сделал первый шаг на новую ступень.