Три телефона и ни одного выходного

Меня будит не будильник, не кот и даже не рокот соседского грузовика. Меня будит ощущение, что в моей постели вибрирует целый оркестр.

Три телефона. Они лежат на подушке рядом со мной, выстроившись в ряд, как три птицы на проводе, и все три надрываются. Один в розовом чехле, один в чёрном, а третий красный, огромный, с наклейкой «ТОЛЬКО ДЛЯ ВИВЬЕН». На всех трёх экранах одно и то же имя: «Вивьен (не пропускать!!!)».

Я тянусь за ближайшим и понимаю, что моя рука стала меньше. Сильно меньше. Пальцы тонкие, ногти подстрижены коротко и аккуратно, а на запястье болтается тонкий браслет с потёртой латунной подвеской. Я не ношу браслетов. Я вообще ничего не ношу, кроме часов и ножевого рулона.

— Алло? — говорю я и слышу высокий, чуть хрипловатый после сна голос.

Нет. Нет-нет-нет.

— Майя! — врывается в трубку женский голос, богатый, как сливочный соус, и такой же тяжёлый. — Ты не берёшь трубку уже одиннадцать секунд! У меня горло. Привези мне имбирный чай, мёд, три лимона и скажи Стефану, что сегодня я репетирую только вторую арию. Первая мне вредит. Да, прямо сейчас. Не жди.

Она отключается. Я смотрю на телефон. Телефон смотрит на меня.

Мозг ещё не решил, кричать ему или молиться, поэтому услужливо подсказывает одно слово: «Майя».

Я вскакиваю с кровати (пружины, одеяло с утками, на стене репродукция с подсолнухами) и бегу в ванную. Зеркало выдаёт брюнетку лет двадцати трёх: тёмные кудри в творческом беспорядке, большие карие глаза, веснушки на переносице, ямочка на подбородке. Красивая и очень испуганная. Девушка в зеркале шевелит губами синхронно со мной.

Тут вспоминается всё сразу. Что я Итан Коул, су-шеф «Лантерна». Что мне двадцать четыре. Что у меня есть рыжий кот, считающий меня прислугой. И что в эту секунду кто-то другой лежит в моей квартире и вот-вот соберётся на мою смену. Мою смену. С моим соусом.

Вот это уже по-настоящему страшно.

Один из телефонов подпрыгивает от нового сообщения. Отправитель: «Лантерн (мерзавцы)». Номер я знаю наизусть, потому что это мой собственный. Читаю: «Кто бы вы ни были, верните мне, пожалуйста, мою жизнь. Если можно, до обеда».

«Мерзавцы», значит.

Ответ я пишу за тридцать секунд, и руки у меня трясутся: «Это Итан. Я в твоём теле, ты в моём. Если читаешь это, мы оба в беде. Не трогай соус на плите, не отвечай на вопросы про рыбу, говори „да, шеф“. И покорми кота. Пожалуйста». Стираю «пожалуйста». Возвращаю. Отправляю.

Дальше начинается Майина жизнь, которая оказывается не жизнью, а полосой препятствий.

Квартира на шестом этаже без лифта, в районе, который называется Адская кухня: ирония, которую я, повар, оценил бы в любой другой день. Здесь царит организованный хаос человека, который всё планирует и ничего не успевает. На холодильнике календарь, исписанный тремя цветами. Сегодня в нём значится: «6:50 чай для В. / 7:30 репетиция / 9:00 созвон с Говардом / 11:00 костюмерная / 12:30 обед В. (веганский, но не говорить, что веганский) / 14:00 встреча с PR / 16:00 забрать платье» и ещё шесть строчек. На стикере у зеркала: «Сказать Говарду НЕТ!» Слово «нет» зачёркнуто четыре раза и написано снова.

Я выпиваю стакан воды, потому что это единственное, что понимаю. Имбирный чай для Вивьен нахожу в шкафчике, где в ряд стоят три сорта имбиря. Руки сами знают, куда класть мёд: движения отточены, как у людей, которые делают это каждое утро. И хуже всего то, что квартира мне нравится. Здесь пахнет бергамотом и свежим бельём.

Театр «Элдридж» стоит на Западной Сорок пятой, в десяти минутах пешком, и я иду, чувствуя себя марсианином. Тротуар для меня непривычно близко, на перекрёстке какой-то тип вежливо уступает мне дорогу, а в метро на меня смотрят так, как никогда не смотрели на Итана. Я не привык, чтобы мне уступали. Я привык уступать сам.

Репетиция начинается без Вивьен. Вернее, с ней, но она сидит в третьем ряду, закутанная в шарф, и подвергает режиссёра Стефана Рэнсома пытке сомнений. Моего термоса с чаем она не удостоила даже взглядом и демонстративно поставила его под кресло.

— Я не могу петь первую арию, — драматически произносит она, и голос её звенит под потолком, как хрусталь. — Горло. Вы слышите? Хрип.

Стефан, тощий мужчина в круглых очках, сжимает сценарий, как спасательный круг.

— Вивьен, дорогая, у нас сегодня прогон первого акта, без арии вся сцена…

— Это вы цепляетесь ко мне, — перебивает она. — Майя, скажи ему!

Все взгляды устремляются на меня. В зале человек сорок: актёры, музыканты, рабочие сцены. Говард Бэнкс, продюсер, полный добродушный мужчина в вельветовом пиджаке, смотрит с надеждой. Девушка с гарнитурой, видимо, помощник режиссёра, ловит мой взгляд и еле заметно качает головой: «Не лезь».

А я думаю о том, что за девять лет на кухнях ни разу не позволил, чтобы чья-то истерика сорвала подачу. На кухне действует один закон: либо ты готов, либо отойди в сторону.

— Вивьен, — говорю я Майиным голосом, спокойно и негромко. — У вас в руке стаканчик кофе, судя по цвету, с тремя порциями сливок. Горло у вас в порядке. Вредят связкам именно сливки перед пением, и вы это знаете. Либо вы поёте первую арию сейчас, либо Стефан ставит вторую, и мы идём дальше. Решайте, пожалуйста. У людей время.

Тишина падает на зал, как крышка на кастрюлю.

Я слышу, как где-то уронили карандаш. Вивьен медленно поворачивает голову. У неё серо-зелёные глаза, тонко подведённые, и в них мелькает то, что я до сих пор видел только у шефа Ланга: уважение, смешанное с яростью.

— Майя, — тихо говорит она, — ты что, заболела?

— Я просто голодна, — отвечаю я, потому что другого оправдания у меня нет.

Вивьен смотрит ещё секунду. Потом встаёт, сбрасывает шарф и командует:

— Стефан, начинаем с первой. И принесите мне нормальный сэндвич.

Девушка с гарнитурой за спиной режиссёра беззвучно хлопает в ладоши. Говард, сияя, подходит ко мне и шепчет:

— Майя, это было великолепно. Я двенадцать лет учусь так разговаривать с примадоннами и всё ещё потею. Где ты этому научилась?

— На кухне, — честно отвечаю я.

Он смеётся, решив, что это шутка.

Весь день я таскаю чужие папки, звоню чужим людям и вежливо отказываюсь от трёх бесплатных ужинов, которые мне предлагают мужчины с визитками. К шести вечера гудят ноги и дрожат руки, а в голове крутится один вопрос: как она это выдерживает? Каждый день. Без права на «нет», без права на ошибку, с тремя телефонами и одной улыбкой на все случаи жизни.

Вечером, в её квартире, я сижу на кровати и разбираю сумку, потому что мне нужно хоть что-то узнать о человеке, с которым я теперь делю тело. Помада, ключи, блокнот. На последней странице блокнота вклеена распечатка. Тот самый отзыв. «Один из худших вечеров в моей жизни. Администратор не нашёл нашу бронь, а высокомерный су-шеф посмотрел на меня как на преступницу». Три абзаца, одна звезда и подпись: «Майя Р.».

Высокомерный су-шеф.

Я читаю это в её теле, и впервые мне становится по-настоящему стыдно. Не оттого, что я был неправ. Оттого, что у меня в руках её ладони, и они дрожат. Это ладони человека, который целый день боялся.

Телефон вибрирует. На экране Говард: «Майя, ты сегодня была потрясающей. Давай завтра поговорим о повышении?»

Я ложусь, прижимаю к себе одеяло с утками и думаю: завтра всё вернётся на место. Завтра я проснусь в своей кровати, а кот будет считать меня прислугой.

Надежда, как выясняется, совсем не зависит от тела.