Среда, в которую я проснулась не собой

Первое, что я замечаю этим утром, — у меня огромные руки.

Не «крупные» и не «сильные», а именно огромные. Две широченные ладони лежат поверх одеяла, на левом большом пальце белеет шрам, а костяшки исцарапаны так, будто их владелец регулярно проигрывает споры тёрке для сыра. Я разглядываю их довольно долго. Мозг предлагает версии: отёк, аллергия, затянувшийся сон. Версия «это не мои руки» приходит последней, потому что в списке дел Майи Розен она числится в разделе «Невозможное, не беспокоить».

Потом звонит будильник.

Звонит он не слева, где ему положено стоять на тумбочке, а справа, из-под подушки, и мелодия не моя. Я ставлю по утрам Вивальди, чтобы казаться себе человеком, у которого есть планы. Здесь играет что-то бодрое, с басом и скворчанием сковородки. На экране горит надпись: «Смена 6:30. Соус не трогать. СЕРЬЁЗНО, Итан».

Итан.

Я знаю человека по имени Итан. Вернее, знаю одного, и очень поверхностно. Знаю высокую фигуру в дверях ресторана «Лантерн», которая неделю назад сказала мне, пока я прижимала к груди коробку с именинным тортом для Вивьен Лэнгли: «Мэм, у нас нет вашей брони, а у вас, судя по всему, нет терпения». Знаю и то, что вечером я написала об этом ресторане отзыв. Одна звезда. Три абзаца. Один восклицательный знак, который я потом стёрла, потому что даже в ярости не люблю шуметь.

Всё это очень любопытно, но объясняет мало. Я сажусь на кровати и осматриваюсь. Кирпичная стена. Окно, в котором виден кусок водонапорной башни. Стопка книг по технике фламбирования и гитара без одной струны. А в ногах, сверля меня жёлтым взглядом, лежит рыжий кот.

— Привет, — говорю я.

Из моего горла выходит бас. Такой низкий и бархатный, что кот вскакивает и смотрит осуждающе, будто я позволила себе что-то неприличное.

Я кричу. Вернее, пытаюсь, но звук получается скорее «а-а-а» в ля-бемоль, и это, пожалуй, самое страшное из всего, что со мной сегодня случилось.

В ванной обнаруживается зеркало, и оно подтверждает худшее. На меня смотрит парень лет двадцати пяти: высокий, плечистый, русые волосы стоят дыбом, серые глаза блестят испуганно и очень знакомо, как у человека, застрявшего в лифте. На подбородке трёхдневная щетина. Нос чуть кривоват, будто когда-то встретил дверь. Красивый, если честно. Раздражающе красивый.

Я щиплю себя за руку. Больно. Считаю до десяти. Ничего не меняется. Бью себя по щеке, потом извиняюсь перед щекой.

На стиральной машине лежат бумажник и ключи. В бумажнике права: «Итан Дж. Коул, 24 года, Бруклин, Нью-Йорк». Фотография смотрит на меня с тем же выражением, что и зеркало. Это не сон. Это точно не сон: во сне у меня не бывает такой тщательной бюрократии.

Телефон, так бодро звонивший минуту назад, разблокируется от одного моего взгляда. Мне становится не по себе. Я делаю то, что кажется единственно логичным: набираю собственный номер. Должны же быть какие-то правила у вселенной, которая устраивает такие шутки.

Короткие гудки. Занято.

Я узнаю этот почерк. Это Вивьен Лэнгли, примадонна нового мюзикла и моё персональное стихийное бедствие: в шесть утра она звонит мне на все три телефона по очереди, чтобы сообщить, что у неё першит в горле, а значит, весь театр должен немедленно проникнуться. Моим номером сейчас пользуется кто-то другой. Кому-то в моей квартире звонит Вивьен. Кто-то лежит в моей кровати, в моём теле, под моим одеялом с утками, и ему, наверное, ещё хуже, чем мне.

Мне почти жаль его. Почти.

Я пишу сообщение на собственный номер: «Кто бы вы ни были, верните мне, пожалуйста, мою жизнь. Если можно, до обеда». Стираю «пожалуйста»: слишком мягко. Возвращаю: ничего не поделаешь, так я устроена. Отправляю.

На холодильнике висит жёлтая записка: «Среда = закупка. Рыба. Не забыть рыбу!!! (Виктор убьёт)». Рядом расписание смен, обведённое красным. Сегодня у Итана Коула первая смена в шесть тридцать. Мне нужно найти способ вернуться в своё тело, объяснить вселенной, что произошла ошибка, и в идеале не вызвать полицию.

А ещё мне, судя по всему, нужно идти на работу.

Я стою посреди чужой кухни и твёрдо думаю: «Не пойду. Это не моя работа, не моя жизнь, не мой кот». И тут же понимаю, что сделать этого не смогу. Человека, которого не окажется на смене, ждут неприятности. Из-за меня. Из-за того, что я не сумела объяснить ему, что случилось. Я никогда не умела отказывать: ни Вивьен, ни Говарду, ни собственной маме, которая звонит каждое воскресенье и просит «просто приехать на пару дней». Теперь выясняется, что я не умею отказывать даже чужому ресторану.

Одеваюсь так, как, видимо, одевается Итан: тёмная футболка, клетчатая рубашка, джинсы, которые велики в талии и непонятно как держатся. У двери нахожу кроссовки сорок четвёртого размера. Пока я завязываю шнурки, кот, на ошейнике которого написано «КАРДАМОН», а ниже мелким шрифтом «Если нашли, верните, но он не вернётся», ложится прямо на мой левый кроссовок и с интересом наблюдает за процессом. Я не извиняюсь перед котом. Почти не извиняюсь.

На левом запястье у меня пусто. Нелепо, но именно это пугает сильнее всего. С десяти лет я не снимаю тонкий браслет с подвеской из потёртой латуни, а сейчас рука голая, и без него я чувствую себя так, будто вышла из дома без кожи. Он остался там, на моём настоящем запястье. Надеюсь, тот, кто сейчас им владеет, не потеряет его в метро.

Двадцать пять минут по бруклинскому утру оказываются отличным способом понять, как мало ты знаешь о чужом теле. Ноги у Итана длинные, шаг широкий, и я всё время обгоняю саму себя. Мимо проплывают мусоровозы, пекарни выдыхают тёплый хлеб, дворники сгребают в кучи вчерашние окурки и вчерашние надежды. Я иду, засунув руки в карманы, потому что не знаю, что с ними делать, и ловлю своё отражение в витринах: парень с растерянным лицом и походкой человека, который идёт на собственную казнь.

«Лантерн» прячется на углу в Уильямсбурге, под вывеской в виде старинного фонаря. Через задний двор ведёт зелёная дверь, и за ней гремит шум. Именно шум: живой и немного пугающий, как оркестр, настраивающий инструменты. Стучат ножи, шипят сковородки, кто-то горячо спорит о лимонах. Пахнет жареным луком, рыбой и чем-то таким тёплым и сладким, что на секунду у меня проходит паника.

Только на секунду.

— Коул! — гремит голос с другого конца кухни. — Ты опоздал на сорок секунд и пришёл без улыбки!

Хозяин голоса, седой, широкоплечий и квадратный, как холодильник, идёт ко мне через всю кухню. Виктор Ланг. Я знаю его по фотографии на сайте, где он выглядит добрым. Фотография врёт.

— Шеф, — выдавливаю я и снова слышу свой бас. Из угла кто-то вежливо кашляет.

— Рыбу привезли. Принимаешь ты. Ты же у нас специалист по свежести.

Он кивает на ящик со льдом, в котором лежит штук пятнадцать серебристых рыб с одинаково укоризненным взглядом. Рядом стоит парнишка-поставщик с планшетом и ждёт. Я подхожу. Наклоняюсь. Беру одну. Рыба смотрит на меня. Я смотрю на рыбу. В университете нас учили сорока способам перевести комплимент на португальский, но ни один из них не годится для проверки скумбрии.

Нужно что-то делать. Я нюхаю: пахнет рыбой. Тыкаю пальцем: рыба мягкая. Хорошо это или плохо? Понятия не имею. Поднимаю глаза и вижу, что на меня смотрят пятеро поваров, посудомойщик и седой шеф. Все ждут вердикта.

Кто-то трогает меня за плечо. Рядом стоит коренастая девушка в красной бандане, с ножом в руке и тревогой на лице.

— Итан, — шепчет она, — ты чего застыл? Жабры проверять надо, а не ей в глаза смотреть.

Жабры. Конечно, жабры. Я узнаю об этом одновременно с рыбой.