«Трамвай трогается»

К полуночи гости разошлись, вино закончилось, а мать Томаша заснула на стуле, положив голову на плечо отцу. Беатриш собирала бокалы и тихо мурлыкала что-то себе под нос. Дядя Мигел объяснял Мафалде систему лотереи, которую он считал надёжной. Мафалда слушала с серьёзным лицом человека, который только что спас город и потому может позволить себе терпение.

А Томаш вынес из мастерской мольберт с панно, поставил его на улице под фонарём и открыл тубус.

Инеш стояла рядом и смотрела.

Она ожидала увидеть чертёж, но в тубусе лежало совсем другое: тонкие кисти, обёрнутые в тряпочку, плоская палитра с засохшими пятнами и две баночки краски. Томаш открыл одну, понюхал и кивнул.

— Это та самая плитка? — спросила Инеш, глядя на белый квадрат в середине панно.

— Да. Дед оставил её чистой. Он хотел, чтобы я нарисовал сам.

— Двери, — сказала Инеш.

— Да.

— Открытые или закрытые?

— Я не знаю, — сказал Томаш. — Три года не знал. А сегодня вечером… — Он остановился. — А сегодня вечером я вдруг понял, что их не нужно «выбирать». Их нужно просто нарисовать так, как они были в тот момент, когда они открылись. Это же не про дверь. Это про то, что за ней.

Он взял кисть и обмакнул в кобальт. Рука его не дрожала.

Инеш смотрела, как на белой плитке появляются две узкие полосы, потом тонкая линия порога, потом полоса света, золотая, чуть тёплая, и из этого света медленно вырастает тёмный силуэт, который сначала можно было принять за стойку, а потом за фигуру человека, который стоит в дверях и протягивает руку вперёд.

— Это я? — шёпотом спросила она.

— Это тот, кто ждал на остановке, — сказал Томаш. — Не знаю, мужчина это или женщина. Не знаю, молодой или старый. Мне кажется, это просто тот, кто решился выйти навстречу.

Он закончил за двадцать минут. Отступил, посмотрел. Вытер кисть о край пиджака, где уже был след голубой глазури, и вдруг тихо засмеялся.

— Что? — спросила Инеш.

— Я закончил, — сказал Томаш. — Впервые в жизни я что-то закончил. Не на девяносто процентов.

— На сто.

— Не знаю, на сто или на сто один, — сказал он. — Но закончил.

— Тогда пойдёмте, — сказала Инеш. — Нужно показать его вагону.

— Вагону?

— Он ждёт, — сказала она.

Они пошли вверх по улочке, неся панно вдвоём, как хрупкую птицу: он слева, она справа, обе ладони под фанерной основой. Ночной Лиссабон светился, как огромная шкатулка. Внизу блестела река, на холмах горели жёлтые окна, а над всем этим, на склоне, ждал золотой вагон с открытыми настежь дверями.

Фернанду сидел на своём месте. Когда они подошли, он поднялся, снял фуражку, очень серьёзно поклонился и сказал:

— Билеты, пожалуйста.

— Вы шутите? — спросила Инеш.

— Ни капли. Вы двое на борту. У вас, насколько я понимаю, остановка.

— Мы уже на борту, — сказал Томаш. — Мы весь день на борту.

— Нет, — мягко сказал Фернанду. — Вы весь день стояли. А сейчас вы входите.

Он отступил в сторону, и они вдвоём, неся плитку, поднялись по ступенькам.

В вагоне было тихо и пахло тёплой пылью, кожей и чем-то золотым. На сиденье лежала в клеёнчатой тряпице тетрадь.

Томаш подошёл и поставил панно на скамью напротив окна, так, чтобы свет падал на новую плитку. Золотой свет в вагоне стал ярче, будто в нём распахнули окна в самый тёплый день лета.

— Теперь всё, — сказал он.

— Ещё нет, — сказала Инеш.

Она подошла к скамье у окна, села, сложила руки на коленях и посмотрела на Томаша.

— Простите, — сказала она. — Вы не могли бы продать мне билет?

— Что?

— Я пассажир, — сказала Инеш. — Я пять лет продавала билеты. Сегодня хочу купить.

Томаш растерянно оглянулся. Фернанду, не оборачиваясь, протянул через плечо жилетку. Ту самую, с ниткой, торчащей у кармана. Томаш осторожно её надел. Она была ему мала в плечах, но с билетной машинкой на ремне выглядел он так серьёзно, что Клара, Диниш и Лаура, стоявшие у входа, не выдержали и захихикали.

— Билеты, пожалуйста, — сказал Томаш. — Три сорок.

— Это тариф или ваше личное мнение?

— Тариф.

— Тогда пожалуйста, — сказала Инеш и протянула монету.

Это был тот самый довоенный жетон, который днём невесть откуда оказался у него в кармане, с карандашной надписью «судьба». Она сжала его в ладони, и он потеплел.

— Откуда он у вас? — спросил Томаш.

— Вы мне его дали сегодня, — сказала Инеш. — Я не положила его в кассу. Помните? Вы думали, что это мелочь.

Он вспомнил, и они оба засмеялись.

Томаш оторвал билет и протянул ей. На бумаге проступала тонкая печатная строчка, та же самая дрожащая, старательная:

«Остановка: ваша».

— Это про меня? — спросила Инеш.

— Это про вас, — сказал Томаш. — И про меня. Я думаю, это общее.

Она посмотрела на него. И сказала то, что не взялась бы перевести ни на один язык мира, потому что только на своём собственном могла сказать это так, как нужно.

— Я три дня искала слово для одного человека, — сказала Инеш. — Он писал девушке, что она ему нравится так, что он забывает пароль от компьютера. Я не знала, как это сказать. А сейчас знаю. Ты мне нравишься так, что я забыла, что ждала знака.

Томаш молчал. Потом снял жилетку, положил её на сиденье и сел рядом.

— А ты мне нравишься так, — сказал он, — что я закончил панно.

Это был лучший перевод, который она когда-либо слышала.

Двери закрылись. Все четыре, сразу, без звука. Вагон дрогнул, скрипнул, тихо вздохнул, как вздыхает старый пёс, дождавшийся хозяина, и тронулся. Сначала медленно, потом увереннее. Золотой свет разлился по стенам. Диниш взял первую ноту, и гитара запела что-то лёгкое и совсем не грустное.

Они ехали вниз по склону, мимо дома с корабельной плиткой, мимо мастерской, мимо кондитерской, где на крыльце стоял молодой человек в белом фартуке и держал в руках большую чашку кофе. Клара вскочила, прижалась носом к стеклу и закричала:

— Руй!

— Он здесь! — сказал Ален.

— Откуда?

— Я ему позвонил, — признался Ален. — У него был плакат в кафе. Я подумал, что мопсу полезно.

Трамвай остановился. Двери открылись с торжественным вздохом. Клара выскочила, помедлила на последней ступеньке, потом обернулась и сказала:

— Спасибо.

— За что? — спросила Инеш.

— За то, что не дали мне уйти, — сказала Клара и побежала.

Инеш смотрела, как она бежит по мостовой, а Руй идёт ей навстречу, с чашкой, на которой было написано её имя с ошибкой, и думала, что в жизни, кажется, существуют вещи, которые не нужно переводить.

Инеш оглянулась на вагон. Фернанду, не снимая рук с рычага, смотрел в зеркало. Лицо у него было такое, какое бывает у человека, который тридцать восемь лет бросал в колодец монетки с одним и тем же желанием и вдруг услышал, как внизу плеснула вода. Он не улыбался, он вообще редко улыбался. Но усы его двигались так, словно он напевал.

— Он правда никогда не ошибался? — спросила она у Томаша тихо.

— Вагон?

— Да.

— Мне кажется, — сказал Томаш, подумав, — он просто умел ждать лучше, чем мы.

Двери остались открытыми. Томаш взял её за руку.

— Выйдем? — спросил он.

— Нет, — сказала Инеш. — Едем дальше. Остановка у нас впереди.