Одиннадцатая остановка

Через неделю Лиссабон вернул себе обычный вид. Бельё снова сушилось на верёвках, голуби снова ругались на туристов, а в булочной на углу, как всегда, продавали пирожные, от которых невозможно отказаться. Салгаду вели допросы. Бальестерос дал показания. Комиссия по наследию приступила к осмотру мастерской Рейш, и Ана Лопеш каждое утро присылала Томашу сообщение из трёх слов: «Работайте. Не торопитесь. Не бросайте».

Панно «Остановка» висело в центре мастерской, под лампой. Люди приходили на него смотреть, подолгу стояли, а потом уходили с таким лицом, как будто им рассказали что-то очень личное. На табличке рядом, написанной рукой Беатриш, значилось: «Жуан Рейш и Томаш Рейш. Совместная работа. Трещины сохранены намеренно».

В понедельник Инеш вскрыла письмо из Берлина.

В нём было приглашение подать заявку на магистерскую программу по литературному переводу, срок подачи до пятнадцатого января. Она прочла его дважды, потом позвонила Мафалде, потом налила себе чаю, потом просидела полчаса у окна и поняла, что хочет не «подать» и не «не подать», а просто поехать и посмотреть. Она так и сказала Томашу в тот вечер. Он ответил, что знает один хороший трамвай, который довозит до вокзала. Она сказала, что у него слишком много знакомых трамваев.

Диниш и Лаура пили чай в её кухне каждый вторник и четверг, спорили о голубях и ни разу не говорили о прошлом. Мопс Алена, по слухам, получил страховой полис на случай разбитого сердца. Клара улетела в воскресенье, вернулась в следующую пятницу и сказала, что прилетела посмотреть, как идёт ремонт мастерской. Руй сделал вид, что поверил.

Мафалда за эту неделю получила в бюро «Слово в слово» две благодарности и одно предложение стать старшим переводчиком. Она отказалась от второго и приняла первые, заявив, что к должностям у неё пока слишком много вопросов, а к благодарностям ни одного. Лилиан, у которой в папке нашлись забытые письма, три дня ходила по бюро с виноватым видом и приносила всем булочки.

Двадцать восьмой трамвай ходил по маршруту, как будто ничего не случилось. Только двери теперь открывались чаще, чем раньше, и однажды, во вторник, на остановке у кондитерской, они открылись сразу перед шестью людьми, которые, как выяснилось, ехали к одному и тому же нотариусу. Фернанду сказал, что это не чудо, а совпадение, и никто ему не поверил.

А в субботу вечером, когда на город уже опускались сумерки, Фернанду Мело позвал Инеш и Томаша в депо.

Депо двадцать восьмого находилось на пустыре за старым рынком: низкое кирпичное здание с воротами, раскрашенными в голубой цвет. Внутри пахло маслом, железом и чем-то древним, домашним, как в бабушкином чулане. Фернанду зажёг лампу. Свет пошёл по стенам, по рельсам и по двум стоящим вагонам, которые дремали в полутьме.

— Присаживайтесь, — сказал Фернанду.

Они сели на деревянную скамью у стены. Фернанду достал из шкафчика знакомую клеёнчатую тряпицу, развернул тетрадь и положил на колени. Раскрыл на странице тысяча девятьсот семьдесят третьего года, перелистнул несколько листов и остановился у узкой бумажной полоски, торчащей из корешка.

— Я хотел показать вам это в субботу, — сказал он. — Но не решился. Видите ли, в этом журнале не хватает одной страницы. Её вырвали. Не я. Мой отец.

— Зачем? — спросила Инеш.

— Не знаю. Он никогда не рассказывал. Но за день до смерти он позвал меня, дал вот это и сказал: «Когда придут двое, которые решат сами, покажи».

Он вынул из кармана клеёнчатого жилета небольшой бумажный квадрат, сложенный вчетверо, и подал Инеш. Она развернула.

Это был лист из журнала. Бумага пожелтела и потрескалась на сгибах. На одной стороне, чёрными чернилами, твёрдым угловатым почерком было написано всего несколько строк:

«Двадцать девятый вышел из депо в ночь на 3 мая. Куда, не знаю. Вернётся тогда, когда появятся те, кто сам выйдет не на той остановке. Не говорить никому. Не искать. Ждать».

Томаш перевернул лист. На обратной стороне, отпечатанный в бумагу, как печать в воск, виднелся рисунок небольшой плитки: трамвай в профиль, с круглыми окнами, с двумя фонарями вместо глаз и крупной цифрой «29» на боку.

— Двадцать девятого не существует, — сказала Инеш. — В Лиссабоне нет такого маршрута.

— В расписании нет, — сказал Фернанду. — Но тысяча девятьсот семьдесят четвёртый год был странный. Ветер менялся. Многое исчезло.

— Куда ушёл вагон?

— Не знаю, — повторил он. — Но ночью, примерно раз в год, я вижу его огни. Он проезжает мимо депо. Окна горят. Указатель пустой. И никто в нём не сидит.

Томаш посмотрел на плитку на обороте.

— Это дедова работа, — сказал он тихо.

— Что?

— Оттиск. Это рука деда. Я узнаю линию. Он рисовал колёса именно так.

Фернанду кивнул, будто давно знал.

— Они были друзьями с моим отцом, — сказал он. — Жуан и мой отец. Они вместе что-то готовили в том году. Я никогда не знал что. Но когда вы сегодня вечером принесли плитку, я подумал, что это не конец. Это только остановка.

— Одиннадцатая, — сказала Инеш.

— Что?

— У нас в маршруте десять остановок, — сказала Инеш и тихо рассмеялась. — А это, получается, одиннадцатая.

— Может быть, — сказал Фернанду. — Может быть, как раз та, которой нет в расписании.

В этот момент в тишине депо раздался слабый, едва слышный звук: стук колёс по рельсам. Далёкий, ровный, знакомый.

Они переглянулись.

Фернанду загасил лампу. В темноте стало слышно, как дышит старое здание: скрипит дерево, звякает цепь, падает где-то капля. А потом, сквозь щели в воротах, проступили золотые полосы. Они ползли по полу, по стенам, по лицам, и в них мелькали тени: круглые окна, поручни, чьи-то силуэты.

Мимо депо, не останавливаясь, медленно проехал трамвай.

Инеш успела заметить только одно. Над лобовым стеклом, там, где у всех вагонов горит номер маршрута, светилась пустая белая табличка. На ней не было ни цифры, ни названия.

— Едет, — прошептал Томаш.

— Он идёт не по нашему маршруту, — сказала Инеш.

— Значит, надо спросить, по какому.

Она посмотрела на него. В полутьме его лицо казалось очень близким и очень знакомым. Она достала из кармана жетон, тот самый, довоенный, с карандашной надписью, и положила его на ладонь.

— У нас есть два билета, — сказала она.

— Куда?

— Не знаю, — сказала Инеш. — Но у меня такое чувство, что туда нельзя ехать с чужим решением.

— Тогда с нашим, — сказал Томаш.

Фернанду стоял у ворот, и в красноватом свете уходящих огней его усы казались серебряными. Он ничего не сказал. Только опустил фуражку на грудь, а потом протянул им две бумажные полоски, на которых уже проступала тонкая, чуть дрожащая печатная строчка:

«Остановка двадцать девятая: пока не ваша. Но будет».

Инеш взяла билет. Томаш взял свой. Двери депо медленно, со скрипом разошлись, и в проёме, на ночной улице, куда уходили золотые огни далёкого вагона, было видно, как рельсы тянутся вдаль, мимо знакомых холмов, мимо рыночных ларьков, мимо реки, и пропадают там, где Лиссабон кончается и начинается что-то, чего нет ни на одной карте.

Они вышли вместе.