Сплетня с обратным адресом

Первым делом я заметил, что в библиотеке тихо. Тишина в библиотеке вещь обычная, даже желанная, но та, что наступила в понедельник днём, была особого сорта: не тишина покоя, а тишина ожидания. В читальном зале сидели двое: Китти Бирн с очередным Троллопом и мальчик, который всё ещё не мог расстаться с «Островом сокровищ». Обычно к двум часам у нас бывает человек десять. В тот день не пришёл никто, и я до сих пор не знаю, что тревожнее: когда в доме шумно или когда шум вдруг прекращается.

— Вы заметили, Имон, — сказала Китти, не поднимая глаз от страницы, — что в последние дни на вас смотрят иначе?

— Я стараюсь не замечать, миссис Бирн.

— Зря. Замечать полезно. — Она перевернула страницу с таким видом, словно осуждала не меня, а саму страницу. — Я слышала в магазине у Мойры, что вы читаете чужие письма.

Я, к счастью, в этот момент ничего не держал в руках. Иначе бы уронил.

— Что я делаю?

— Читаете чужие письма. Что вы, как библиотекарь, получили доступ к бумагам Падрика через его книгу и теперь копаетесь в его личной переписке. Что вы ездили в Голуэй к какой-то женщине, чтобы показать ей то, что нашли. Что вы, простите меня, нездоровым образом заинтересованы в чужом горе.

— Но это же… — я искал слово. — Это же неправда.

— Конечно, неправда. — Китти наконец подняла на меня глаза, выцветшие, но очень ясные. — Правда заключается в том, что вы читаете чужие пометки на полях. А это, согласитесь, совсем иное дело. Но слух не любит нюансов. Ему нужен глагол. «Читает чужие письма» — прекрасный глагол. «Видит неточность в подписи» — скучный.

Я сел на стул возле неё. Мне в голову пришла странная мысль: человек, пустивший этот слух, знал две вещи, которые знали бы немногие. Первое — что я нашёл что-то в книге Падрика. Второе — что именно такая формулировка, «читает чужие письма», превращает мою добродетель в порок. Это была не стихийная сплетня. Это была работа, тонкая и точная, как рука мастера, а не как язык торговки.

— Миссис Бирн, вы знаете, откуда это пошло?

— Мойра говорит, что слышала от Оуэна. Оуэн говорит, что слышал от Мойры. — Китти хмыкнула. — Классическая схема. Круг, в котором никто не помнит, с чего началось. Но я старая женщина, Имон, и я заметила: у каждой сплетни есть обратный адрес. Просто его никто не читает.

Эта мысль так поразила меня, что я потом несколько раз повторял её про себя, пока шёл по набережной в сторону Костяного города.

Туда я шёл по просьбе Тадха. Он позвонил в два часа и назвал место, которое мне пришлось дважды переспросить: «Данбег-Хайтс. С задней стороны. Там, где арматура». Я вспомнил фотографию в кабинете Дермота и подумал, что слово «арматура» ничего хорошего не предвещает, но отказаться было невозможно. В голосе Тадха было что-то, чего я не слышал раньше: не злость, не высокомерие, а усталость человека, которому нужно сказать, но он боится, что слова не подчинятся.

Недостроенный комплекс стоит на скалистом мысу в трёх километрах от города. Дорога туда заросла, в бетонных коробках гуляет ветер, а в проёмах окон, которых нет, гнездятся чайки. Серые корпуса возвышаются над заливом, как скелеты животных, и когда солнце уходит за облака, кажется, что они дышат. Я прошёл по доске, заменявшей мостик через канаву, и увидел Тадха: он сидел на куске бетонной плиты и смотрел на воду.

— Пришли, — сказал он, не оборачиваясь.

— Вы просили.

— Я просил не в городе. — Он усмехнулся. — Здесь нас никто не увидит. Здесь вообще давно никого не видят.

Я сел рядом. С моря тянуло холодом, и я пожалел, что не взял шарф. Тадх держал на коленях свёрток, завёрнутый в газету, тот самый, что мелькнул у него в руках в четверг, и я наконец-то разглядел, что это такое: небольшая тетрадь в клетку, чёрная клеёнчатая обложка, уголки обтёрты.

— Это отцова, — сказал Тадх. — Я взял её в понедельник, перед тем как он… перед тем как всё случилось. Когда мы поссорились. Я вошёл в его кабинет, а её не нашёл, пока он не вышел. Тогда я схватил со стола и унёс.

— Зачем?

Он помолчал.

— Потому что мне сказали, что она важна.

— Кто сказал?

Тадх наконец повернулся ко мне. Лицо у него было бледным, под глазами тени. В его чертах я снова увидел отца, но отца, лишённого той строгой собранности, которая держала Падрика прямо.

— Дермот, — сказал он. — Он пришёл ко мне в субботу, за три дня до того, как всё случилось. В пабе. Сказал, что слышал про мои долги. Что может помочь. Что давно ждёт случая сделать что-нибудь для сына Падрика. Я сперва не поверил. Потом поверил. Он в тот же вечер перевёл деньги человеку, которому я был должен. Две с половиной тысячи. Сказал: «Это ничего, потом отдашь». Я был так благодарен, что чуть не расплакался.

Я слушал и чувствовал, как внутри что-то холодеет. История была до боли знакомой: так ловят в сети не силой, а добротой.

— А в понедельник?

— В понедельник он позвонил и сказал: «Тадх, мне нужна одна вещь. Тетрадь твоего отца. Он вёл личные записи по комитету, и мне нужно сверить. Принеси, и мы забудем про долги». Я не понял сразу, что это значит. Решил, что дело в бумажках. Пошёл к отцу, начал просить занять, потому что… ну, потому что хотел и вернуть Дермоту, и закрыть вопрос. Отец отказал. Мы поругались. Я ушёл, а потом вернулся ночью, когда они с мамой спали, и взял тетрадь.

— И принесли ему?

— Нет. — Тадх опустил голову. — Я хотел. У меня была назначена встреча на вторник, на утро. Но когда я узнал, что отец пропал… я испугался. Я подумал: я виноват. Я украл у него то, что он берёг. А потом понял: Дермот не просто так хотел её. Он очень хотел. Слишком.

Он протянул мне тетрадь. Я взял её осторожно, как берут вещи, которые теряют цену, если неправильно держать.

— Я её читал, — сказал Тадх. — Не всё понял. Но там есть записи про Дермота. Датированные. И последняя… Вы сами посмотрите.

Я открыл тетрадь на последней исписанной странице. Почерк Падрика, ровный, печатный, с лёгким наклоном. Записи шли по датам. «12.09. Д. сказал, что лесов не было, потому что подрядчик отказался от аренды. Но подрядчика не было». «19.09. Просил Д. показать выписки. Сказал, что в банке. Принёс через неделю». «27.09. Беседа с О. К. Нужны оригиналы». А ниже, другими чернилами, видимо, в спешке:

«30.09. Д. зашёл вечером. Сказал: «Падрик, ты умный человек. Не усложняй. Если пойдут разговоры, я первый скажу, что ты брал деньги. Скажу про Тадха. Скажу про долги. Люди поверят, потому что хочется верить. Лучше тихо».

И ещё ниже, совсем мелко: «Я не воровал. Но кто мне поверит?»

Я закрыл тетрадь. На улице поднялся ветер, и в проёмах серых окон засвистели чайки.

— Это всё, — сказал Тадх. — Это единственное, что я могу сделать. Я не умею быть хорошим сыном. Но могу хотя бы не быть трусом.

— Вы им уже были, — сказал я. — Только не до конца.

Он чуть заметно улыбнулся.

— Вы всегда так говорите? Такие вещи?

— Нет. Обычно я говорю «читайте тише».

Он засмеялся, коротко и хрипло, и вдруг закрыл лицо руками. Я не знал, что делать, и просто сидел рядом, глядя на воду. В какой-то момент вспомнил, что в таких случаях люди кладут руку на плечо. Положил. Он не отстранился.

— Я боюсь, — сказал Тадх, не отнимая рук от лица. — Что если отец мёртв, это из-за меня. Что если Дермот…

— Тадх, — сказал я, — я не уверен. Но у меня есть одна мысль. Твой отец не был человеком, который исчезает без плана. Он вернул мне книгу. Он оставил записку. Он дал Бриджид «воскресенье». Человек, который расставляет такие подсказки, не собирается умирать. Он собирается быть найденным. Вопрос только когда и кем.

Он поднял на меня глаза, красные, полные того самого страха, который, наверное, испытывали многие, кому пришлось выбирать между долгом и стыдом.

— Что мне делать?

— Идти домой. Сидеть с матерью. И никому, слышишь, никому не говорить, что тетрадь у меня.

— Дермот узнает.

— Дермот много чего знает. — Я встал. — Но он не знает, что мы знаем.

Обратно я шёл быстро, не разбирая дороги, с тетрадью, спрятанной под пальто, как краденая птица. Над заливом висели низкие тучи, и в их разрывах пробивались длинные красные лучи, словно кто-то поджёг небо с другой стороны. Я думал о Дермоте и о том, как точно он выбирает слабое место: у Тадха долги, у Бриджид страх, у отца Кормака совесть, у меня библиотека. Он собирал нас, как книги на полке, по размеру и по весу, чтобы никто не выпадал из ряда.

К библиотеке я подошёл в сумерках. Эйслинг уже ушла, свет в окнах не горел, а на двери, на деревянной створке, которую я красил весной, висел листок. Я решил, что это очередное уведомление от графства. Но когда приблизился, увидел на двери, прямо поверх свежей зелёной краски, слова, написанные красным маркером размашистыми буквами:

«ЧИТАТЕЛЬ ЧУЖИХ ПИСЕМ».

Я долго стоял перед дверью. Потом достал платок, смочил его из лужи и стал тереть. Маркер не поддавался, он только размазывался, превращаясь в розовое облако. А в голове у меня звучали слова Китти: «У каждой сплетни есть обратный адрес. Просто его никто не читает».

Я решил, что с этого дня буду читать.