Священник и крыша, которой нет

Агентство «Куинлан Эстейтс» занимает первый этаж красивого здания на Рыночной площади, и всё в нём устроено так, чтобы человек, вошедший за ключами, вышел с ощущением, что ему сделали одолжение. Над дверью висит медный колокольчик, на подоконнике стоят цветы, которым никогда не позволяют завянуть, а на стене в рамках развешены фотографии домов: с садиками, с верандами, с мягким вечерним светом, какого в Балливарне не бывает с октября по апрель. Я пришёл в понедельник в половине десятого, потому что человек, которого зовут в контору, не должен приходить ровно в назначенный час и не должен опаздывать, и я потратил полночи, прикидывая, как этого добиться.

— Имон! — Дермот поднялся из-за стола, широко раскинув руки. — Проходите, проходите. Кофе? Чай? У меня есть настоящий кофе, не то, что в «Красной лодке».

Я сказал, что не откажусь от чая, и он сам, лично, налил мне чашку из фарфорового чайника, что в Балливарне считается жестом почти королевским. Кабинет был светлым и просторным: стол из тёмного дерева, ковёр, два кожаных кресла, стеллаж с папками. Я оглядел его так, как оглядываю читальный зал по утрам, прежде чем впустить людей: выискивая, что стоит не на своём месте.

Не на своём месте стояло немногое. Связка ключей на крючке у двери, подписанных мелкими бирками. Фотография в рамке: Дермот в строительной каске, со счастливым лицом, на фоне недостроенных бетонных корпусов, а под ней табличка «Данбег-Хайтс. Этап первый». Я слышал об этом проекте. Это был большой жилой комплекс на берегу залива, который собирались строить два года назад, а потом перестали, потому что у застройщика, как говорили, что-то случилось с финансированием. Корпуса так и стояли над водой, серые, незавершённые, с торчащей арматурой, и местные дети называли их «Костяным городом».

— Красивая фотография, — сказал я.

— Прошлое, — отмахнулся Дермот. — Мы вложили туда много надежд. Но рынок, знаете ли, капризен. Я до сих пор верю, что рано или поздно его достроят.

Он сел напротив, положил ногу на ногу и, улыбаясь, сказал:

— Вот что, Имон. Я человек прямой. Я слышал, что вы в последние дни много бывали в приходском доме, ездили в Голуэй и беседовали с Лиамом Фарреллом. Меня это радует.

Вот так. Я не говорил ему ни про Голуэй, ни про Лиама. Но у нас маленький город, и в нём, как я уже убедился, каждая моя прогулка записывается без моего участия.

— Я пытаюсь понять, что случилось, — сказал я осторожно.

— Все пытаются. — Он сочувственно кивнул. — Но между нами: вы, я считаю, человек очень деликатный. А это дело, простите, грязное. Если у вас есть какие-то находки, документы, наблюдения, принесите их мне. Я передам Хики, он оформит как положено. Вам не придётся светиться.

— Я учту.

— Не просто учтите. — Он слегка подался вперёд. — Подумайте о библиотеке, Имон. Вы ведь знаете, что она существует на средства графства, а бюджет на следующий год пересматривается. И комитет, где я председатель, имеет слово при пересмотре. Я бы очень не хотел, чтобы из-за одной несчастной истории с Падриком кто-то решил, что библиотека… как бы выразиться… слишком вовлечена.

Он сказал это без нажима, мягко, как говорят о погоде. Я смотрел на его руки: ухоженные, спокойные, одна лежала на подлокотнике, другая слегка постукивала пальцем по колену. Я подумал о том, что человек, который угрожает вам библиотекой, знает, что вы любите, и что он, следовательно, тоже читал вас по полям.

— Понимаю, — сказал я.

— Вот и хорошо. — Он снова улыбнулся. — А на комитет, кстати, приходите. Нам нужен человек вашего склада. Вы бы очень подошли на место… ну, скажем, казначея. Когда всё уляжется.

Я поблагодарил за чай и вышел, и только на площади заметил, что у меня дрожат пальцы. Не от страха, а от какой-то странной ярости, которую я прежде не знал. Человек предложил мне место Падрика. Место человека, которого он же назвал бы вором, пока тот не вернётся. И предложил так, словно речь шла о вакантной ставке младшего библиотекаря.

Отец Кормак ждал меня на скамье у церковной стены, в тени облупившегося портика, где по утрам вешали объявления о ярмарках и отпеваниях. Это был человек лет шестидесяти пяти, сухощавый, с ясными голубыми глазами и привычкой слегка склонять голову набок, когда слушает, из-за чего казалось, что он не просто выслушивает, а взвешивает слова на невидимых весах. Он сам позвонил мне вчера вечером и попросил зайти, сказав только: «Мне нужно с вами поговорить, Имон. Не в доме. В доме у стен уши».

— Спасибо, что пришли, — сказал он. — Я знаю, как это выглядит. Священник вызывает библиотекаря на скамейку, словно в шпионском романе.

— Мне нравятся шпионские романы, — сказал я.

— Тогда вам не будет скучно. — Он улыбнулся уголком губ. — Присядьте.

Мы сели, глядя на площадь. Мимо протарахтел трактор, потом прошла Мойра с корзиной, на секунду замедлила шаг, окинула нас взглядом и заспешила дальше, увозя с собой ещё одну новость.

— Миссис Дуайер рассказала мне, что вы с Эйслинг заходили в субботу. — Отец Кормак сказал это без упрёка. — Я не сержусь. Я только хотел бы, чтобы вы услышали от меня, а не от неё. Вы копались в приходских счетах.

— Простите. Я не должен был.

— Нет, Имон, — тихо сказал он. — Это я должен был. Давно.

Он помолчал, глядя на облака. А потом начал рассказывать, и я понял, что передо мной человек, который слишком долго носил в себе неудобную правду и теперь освободился от неё с той особой смесью облегчения и стыда, какая бывает у людей, наконец признавших свой промах.

— Прошлой весной, — сказал он, — епархия прислала инженера. Я просил осмотреть крышу, потому что течь стала серьёзной. Он залез наверх, обошёл всё, три дня что-то измерял, а потом написал заключение. — Отец Кормак достал из кармана рясы сложенный пополам лист и протянул мне. — Прочтите.

Я развернул. «Кровельное покрытие и несущие балки церкви Святой Брины находятся в аварийном состоянии. Ремонт нецелесообразен ввиду степени износа. Необходима полная замена конструкций. Ориентировочная стоимость: 180 000–200 000 евро».

— Сто восемьдесят тысяч, — сказал я.

— А мы собрали шестьдесят две. — Он вздохнул. — Я знал это в апреле. Я знал, что нам никогда не хватит. И я скрыл заключение. Не из злого умысла. Просто… вы видели их лица, когда они приносят свои пожертвования? Миссис Бирн отдала мне в прошлом году две сотни, все свои сбережения. Я не мог ей сказать, что этого не хватит. Я решил, что объявлю позже. Когда придумаю, как.

Я смотрел на лист. В моей голове что-то медленно сдвигалось, как в замке, у которого наконец находится ключ. Я понял, о чём думал Падрик, сидя ночами на кухне. Если крыша непригодна к ремонту, любые «кровельные работы», любые «подготовительные этапы» и «леса» были не просто воровством. Они были идеальным прикрытием. Кто станет проверять, на что потрачены деньги на ремонт того, что ремонту не подлежит?

— Отец Кормак, — сказал я. — Кто ещё знал про заключение?

Он помедлил.

— Падрик. Он видел его, потому что вёл расчёты. Но, — он поднял руку, — я просил его никому не говорить. Он обещал. Он очень серьёзно относится к обещаниям.

— А Дермот?

Священник посмотрел на меня с таким выражением, какое бывает, когда человек, сам того не желая, наступил на больную мозоль собственной совести.

— Нет. Дермоту я не говорил. Почему-то… не знаю. Я привык ему доверять. Он столько делает для прихода. Но когда епархия прислала заключение, у меня возникло странное чувство. Я решил подождать с ним. И вот, подождал.

Я кивнул. Тогда я, кажется, впервые за эти дни понял одну вещь про Балливарну: почти каждый, у кого был секрет, просил не говорить Дермоту. Бриджид: «Не показывайте Дермоту». Отец Кормак: «Дермоту я не говорил». Падрик в записках: «Спросить его? нет». Никто из них не говорил почему. Никто даже не формулировал для себя. Но все, повинуясь какому-то бессознательному чутью, отодвигали свои тайны подальше от человека, которому доверяли на словах.

— Вам нужно сказать приходу, — сказал я. — Про крышу.

— Я знаю. — Он сложил заключение и убрал в карман. — Но теперь, когда деньги пропали, это будет выглядеть оправданием. Скажут: священник знал, что денег не хватит, и позволил их украсть.

— Скажут по-разному.

— Именно. — Он грустно улыбнулся. — Мы с вами оба знаем, как у нас говорят. Правда и сплетня имеют одну беду: они приходят одинаково быстро, а различать их умеют только самые терпеливые.

Мы помолчали. Где-то над нашими головами каркнула ворона, и я подумал, что даже ворона в Балливарне, наверное, знает больше, чем я.

— Падрик жив, отец, — сказал я. — Я чувствую.

— Я молюсь об этом каждый день, — сказал он. — И, Имон, — он положил руку мне на плечо, и это было совсем не то прикосновение, что у Дермота, — если найдёте его, скажите ему одну вещь. Что я виноват. Что я не должен был оставлять его одного с этими цифрами.

— Скажу.

На обратном пути я встретил Эйслинг, которая ждала меня у дверей библиотеки с двумя бумажными стаканчиками чая и очень серьёзным лицом.

— Ну? — спросила она.

— Крыша непригодна, — сказал я. — Священник знал, но молчал. Дермот пытался меня подкупить, но очень вежливо. И у меня теперь есть странное ощущение, что нас ведёт кто-то, кто хорошо знает, где мы споткнёмся.

— То есть, — сказала Эйслинг, протягивая мне стакан, — всё идёт по плану.

— Это не план, — сказал я. — Это просто Балливарна.

Она засмеялась, и в этот момент я подумал, что в мире, пожалуй, нет лучшего напарника, чем девятнадцатилетний человек, который смеётся над своими же страхами.

Но смех прервал звонок. Телефон на стойке зазвонил резко, настойчиво, и я, подойдя, услышал в трубке тяжёлое дыхание.

— Дойл, — сказал голос, который я не сразу узнал. — Это Тадх. Нам нужно встретиться. Сегодня. Только… не в городе.