Ночь в читальном зале

Я отмывал дверь до темноты. Маркер, как выяснилось, был из тех, которые производят не для школьников, а для людей, привыкших метить ящики, и стирался он вместе с краской. К восьми вечера слова «ЧИТАТЕЛЬ ЧУЖИХ ПИСЕМ» превратились в розоватое пятно, формой напоминающее материк, и я решил, что завтра закрашу всё заново. Покраска, как и чтение, приучает человека к мысли, что ошибки можно исправить, пока не высохло.

Домой я не пошёл. Не потому, что боялся, а потому, что в нашем деле, если уж быть откровенным, бумага важнее ночлега. Тетрадь Падрика лежала у меня за пазухой, а в библиотеке стоял ксерокс, старый, ворчливый, купленный графством ещё при прежнем веке и обслуживаемый с таким благоговением, словно это орган в соборе. Если у нас с Эйслинг на руках были записи на полях «Хроники» и копии счетов от Орлы, то тетрадь Падрика, самое ценное из всего, существовала в единственном экземпляре, и мысль о том, что она может пропасть, как пропал её хозяин, не давала мне покоя.

Я запер входную дверь на два оборота, опустил жалюзи в читальном зале и включил настольную лампу, поставив её так, чтобы свет не попадал на окна. Затем принялся копировать. Ксерокс работал медленно, как человек, которого просят о неудобном одолжении: гудел, щёлкал, выплёвывал листы с тёплым запахом тонера. Тетрадь была не толстой, шестьдесят страниц, из них исписано сорок. Я делал по две копии каждой страницы. Одну для себя, вторую для Эйслинг, которой я собирался передать её утром.

«Хронику приходов западного побережья» я уже скопировал накануне, а оригинал, зелёный и тяжёлый, уложил в свою сумку и носил с собой, потому что после слов Китти понимал: настоящую вещь надо держать при себе, а в библиотеке оставлять её двойников.

В одиннадцатом часу я закончил, разложил копии по папкам, а тетрадь спрятал обратно. И тут услышал звук.

Вы, наверное, знаете, как слышится звук в пустом большом помещении ночью. Он не приходит, он возникает. Из ниоткуда, из тишины, сперва как тень звука, потом как звук. Этот был тихим металлическим щелчком, как будто кто-то аккуратно поворачивал ключ в замке. И шёл он не от парадной двери.

Я замер. Лампа горела, ксерокс ещё остывал, и мне вдруг стало ясно, что света в читальном зале слишком много для человека, желающего остаться незамеченным. Я протянул руку и выключил лампу. В зале стало темно, только слабый красный огонёк на ксероксе тлел, как глаз животного.

Я не герой. Позвольте заявить это раз и навсегда. Я не бегаю за преступниками, не прыгаю с крыш и не отношусь к людям, которые в минуту опасности чувствуют прилив вдохновения. Я чувствую только то, что у меня холодеют ладони и что колени вдруг превращаются в нечто резиновое. Но у меня есть одно качество, за которое я себя иногда уважаю: я знаю свою библиотеку лучше, чем кто бы то ни было. Я знаю, где скрипит третья половица. Я знаю, что за стеллажом с краеведением есть углубление, в котором раньше стоял школьный камин. И я знаю, что из этого углубления можно видеть весь читальный зал, не будучи увиденным.

Я скользнул туда, как мышь. Присел, прижавшись спиной к кирпичу, и затаил дыхание.

Дверь в служебный коридор, та, что ведёт к чёрному ходу, тихо отворилась. Вошёл человек. Я не мог разглядеть лица: на нём была тёмная куртка, капюшон, а в руке маленький фонарик, луч которого шарил по полу, по книжным корешкам, по стойке. Он двигался бесшумно, как человек, который знает здание, но не хочет, чтобы здание знало его.

Фонарик прошёлся по полке с краеведением, замер на секунду, пополз вверх. Человек стоял в двух шагах от меня, и я чувствовал запах, слабый, едва уловимый, но отчётливый: цитрус и что-то древесное. Дорогой одеколон, из тех, что продаются в Дублине в стеклянных флаконах с тяжёлыми крышками. У нас в Балливарне так не пахнут: у нас пахнет мылом, мокрой шерстью и торфяным дымом.

Он нашёл нужное место на стеллаже, ту самую полку, где стояла «Хроника», пустую, с тонкой полоской пыли на месте тома. Потом он коротко, зло выдохнул. Я никогда не слышал, чтобы человек так выдыхал: как будто сдерживал ругательство, которое мог бы произнести вслух, если бы знал, что его никто не слышит.

Дальше он действовал быстро. Обошёл стойку, открыл ящик, выдвинул следующий, проверил мою сумку для возврата, сдвинул картотеку и склонился над тележкой для книг. Тихий, методичный, без суеты. Пальцы в тонких перчатках. Он знал, что ищет, но не знал, где это лежит, и это сочетание знания и незнания было почему-то страшнее, чем если бы он перевернул всё вверх дном.

В какой-то момент он остановился у ксерокса. Положил ладонь на тёплую крышку. Помедлил. И я понял, что он только что сообразил: машина ещё тёплая, значит, кто-то пользовался ею совсем недавно.

Фонарик метнулся к лампе на стойке, потом к двери читального зала, потом по полу. Он медленно, очень медленно повернул голову, и луч прошёл в сантиметре от моей туфли. Я не дышал. Я, по-моему, не думал вовсе. Единственное, что работало во мне, это ощущение стены за спиной, которая вдруг показалась мне самой родной вещью на свете.

Тогда в здании что-то громко щёлкнуло: труба отопления, как всегда в полночь, дала знать о себе, и стук её разошёлся по залу, как выстрел. Человек вздрогнул. Фонарик погас. Секунду спустя я услышал торопливые шаги, дверь в служебный коридор закрылась, а потом звук ключа в замке чёрного хода, обратный, аккуратный.

Я сидел в углублении ещё минут десять. Потом на четвереньках выполз, дополз до стойки, дрожащими руками набрал номер, который знал наизусть, потому что он висел на стене в рамке с надписью «Для чрезвычайных случаев, а также для несчастных случаев и пропавших книг»: сержант Хики.

Хики приехал через двадцать минут, в расстёгнутой куртке и с таким лицом, будто его вытащили из тёплой ванны. Он осмотрел читальный зал, посветил фонарём в служебный коридор, потрогал дверь чёрного хода, потрогал замок, постоял, подумал.

— Следов взлома нет, — сказал он наконец.

— Он открыл ключом, — сказал я. — Я слышал.

— Ключом. — Хики повторил это слово с подозрением, как повторяют неудобную фамилию. — Дойл, у кого есть ключи от библиотеки?

— У меня. У Эйслинг Нолан. И… — я замялся, — у приходского комитета. Здание раньше принадлежало приходской школе. Комитет сохранил дубликат.

— Комитет, — сказал Хики. — Значит, любой из членов?

— Не любой. Ключ у председателя.

Хики посмотрел на меня долгим тяжёлым взглядом. Я не мог понять, что он думает: подозревает ли он меня в сочинительстве, или уже начал догадываться, куда ведёт цепочка, и не хотел идти по ней дальше, потому что дальше начиналось неудобное.

— Что украли? — спросил он.

— Ничего.

— Тогда, Дойл, это не кража.

— Он искал книгу. Конкретную. «Хронику приходов западного побережья».

— И зачем она кому-то?

Я хотел сказать ему всё. Про карандашные пометки, про подпись без точки, про «ФФ Строй», про тетрадь, которая сейчас жгла мне грудь. Но слова застряли в горле. Я вдруг понял, что Хики не враг, но и не союзник; он человек, который пятнадцать лет служит в городке, где ничего не происходит, и привык, что ничего не происходит. Для него я был нарушителем покоя. А значит, любые мои доказательства были бы оценены сначала по степени неудобства и только потом по степени истины.

— Не знаю, — сказал я. — Но вы знаете, сержант, что я вчера ездил к Лиаму Фарреллу. Он утверждает, что счета, по которым ему приписывают воровство, поддельные.

— Слышал.

— Он приносит вам в понедельник свою тетрадь с настоящими бланками. Прошу вас, посмотрите её внимательно.

Хики поджал губы.

— Это вы мне указываете, как вести дело?

— Нет. Я прошу вас прочесть до конца.

Что-то в моём голосе, наверное, переменилось, потому что он вдруг посмотрел на меня иначе. Не мягче, нет, но с каким-то новым оттенком. Так человек смотрит на собаку, которую считал безобидной, а она вдруг показала зубы.

— Ладно, — сказал он. — Посмотрю. Но вы, Дойл, не лезьте. Серьёзно. Вы библиотекарь, у вас жизнь спокойная. Не надо её усложнять.

— Я постараюсь.

— Не постараетесь, — сказал Хики с невесёлой усмешкой. — Я таких видел. Но предупредил.

Он ушёл, оставив после себя запах сырой форменной куртки и странное ощущение, что в этой фигуре есть что-то, чего я пока не понимаю. Он не был ни ленив, ни глуп. Просто ему было удобнее считать, что мир устроен проще, чем он есть.

Я запер все двери, проверил каждую, дважды. Потом сел на пол возле стойки, обнял колени и долго смотрел в темноту. Дрожь не проходила. Я не чувствовал себя ни храбрым, ни смелым. Я чувствовал себя человеком, у которого впервые за сорок два года что-то отняли: покой.

Но под дрожью, как под тонкой льдиной, текло что-то другое, чего я прежде не знал. Ясность. Я понял, что человек, вошедший в моё здание с чужим ключом, разоблачил себя сам. Он искал книгу, о существовании которой знали немногие. Он знал про ксерокс. Он пользовался одеколоном, который в Балливарне носит, быть может, один человек.

И главное: он боялся. Он, который всех уговаривал «не гадать», сам пришёл ночью гадать, где лежит доказательство.

Я достал блокнот и записал при слабом свете из окна: «Ключ — комитет. Запах — цитрус, дерево. Книга — страх». Потом, подумав, добавил: «Молчать больше нельзя».

И подчеркнул. Один раз. Но жирно, как делал Падрик.