Семь часов

Первая песня кончилась в семь двадцать. Мара знала её теперь наизусть — «Ворота», так называла её Нелл, — и знала, что хор после неё уйдёт в церковь на сорок минут, пить чай из термосов и ждать следующего удара колокола. Так и было. Фонари остались на ступенях, двенадцать маленьких огней в сумерках, а люди ушли внутрь. Выгон опустел.

Деревня затихла так, как Мара ещё никогда её не слышала. Ни одной собаки. Ни одной хлопнувшей двери. В окнах горел свет — у тех, кто не пел, у стариков, у матерей с младенцами, — но за занавесками никто не двигался. Эшен-Холлоу сидел у окон и ждал.

В восемь ударил колокол. Вторая песня — «Межа». Мара смотрела не на крыльцо, а выше — на маленькое окно ризницы под колокольней. Окно было тёмное всю первую песню. А во вторую, на третьем куплете, в нём мелькнула тень. Широкая, высокая. Мелькнула и пропала.

Мара выдохнула. Джори.

* * *

В девять, во время третьей песни, она вышла.

Она оделась в тёмное, положила в карман блокнот с нотами и спичечный коробок с клочком журнала, — сама не зная зачем, на счастье, — и спустилась по четырнадцати ступенькам, считая. Вышла через заднюю дверь класса. Пошла задами, мимо огородов, вдоль изгороди. Окна домов смотрели на выгон, а не на огороды, — она прошла незамеченной, как в ту ночь с Джори. Только у последнего забора, у дома Эймоса Брека, ей показалось, что занавеска на кухне шевельнулась. Но она не остановилась.

Тропа от холма вела вниз, к развалинам. Ночь была тёмная, безлунная — луна должна была взойти только к полуночи, — и Мара шла почти на ощупь, держась за камни. Когда под ногами захрустела стерня, она поняла, что вышла к полю.

Развалины фермы Аске чернели на краю. Полстены, пустой проём окна, фундамент в крапиве. Мара села на обломок стены, там, где сидела с Джори в ночь тумана, и посмотрела на поле.

Оно изменилось.

Утром здесь стоял ячмень. Теперь — до самой кладбищенской стены — тянулась стерня, светлая, колючая, ровными рядами. Снопы стояли в суслонах, как маленькие соломенные шалаши. А в середине, там, где был чёрный круг, — Мара видела это даже в темноте, потому что там было темнее, чем вокруг, — в середине стоял последний несжатый сноп. Один. У самого края черноты. Его не срезали. Его оставляли на ночь.

И поле не молчало.

Не пело, не шептало — ещё нет. Но стерня тихонько потрескивала. Сухо, мелко, повсюду, будто по полю бегали мыши. Или будто кто-то очень большой, лежащий под ним, ворочался во сне, и каждый его вдох шевелил каждую соломинку. С церковного крыльца доносилась третья песня, и при каждой её паузе потрескивание становилось громче.

«Это не урожай, мисс Келлер. Это земля просыпается».

Мара сидела, обхватив колени, и считала удары колокола.

* * *

В одиннадцать, после пятой песни, по тропе от кладбища пришёл Джори.

Он шёл медленно, и не один. Он почти нёс кого-то, обхватив за плечи, — невысокую фигуру, закутанную в одеяло. Мара вскочила и бросилась навстречу. Джори остановился, тяжело дыша.

— Вот, — сказал он. — Вот она.

Ильзе Роуэн было лет тридцать пять, но выглядела она старше — худая, бледная до прозрачности, с коротко, неровно остриженными волосами. Как будто кто-то стриг её садовыми ножницами, заботливо и неумело. На ней была ночная рубашка, а поверх, кроме одеяла, — серая шаль. Та самая, поняла Мара. С детского стула у органа.

Но глаза у Ильзы были живые. Тёмные, внимательные, очень ясные. Они посмотрели на Мару — сверху вниз, снизу вверх, — и в них мелькнуло что-то похожее на смех. «Она смеялась, — говорила Тильда. — Громко».

— Она шла сама, — сказал Джори. — Почти всю дорогу. Я только на ступеньках. Там решётка была на двери, изнутри. Ключ подошёл. Агнес их все на одном кольце держит.

— Там хорошо было? — спросила Мара у Ильзы. Глупый вопрос, но другого она не нашла.

Ильза пожала плечами. Потом протянула руку — ладонью вверх — и пошевелила пальцами. Мара не сразу поняла. Потом достала блокнот и карандаш.

Ильза присела на камень, положила блокнот на колено и написала — быстро, наклонно, тем же почерком, что в письме, только неувереннее, будто рука отвыкла:

«Ты знаешь конец?»

— Знаю, — сказала Мара. — От Нэнси Бранд. И ещё — нашла, как вниз.

Ильза закрыла глаза. Потом открыла и написала:

«Я не знала. Я стояла на краю и не знала. Она брала у меня по чуть-чуть, чтобы я не плакала. Она не хотела плохого».

— Я знаю, — сказала Мара. — Она мне сказала.

Ильза посмотрела на неё долгим взглядом. Потом написала ещё одну строчку, и подчеркнула её два раза:

«Не стой на краю. Иди до конца».

* * *

В полночь, когда ударил колокол на шестую песню, над огородами замигали огоньки.

Сначала один — у дома Брандов, — три коротких вспышки. Потом другой, дальше, у Гловеров. Потом сразу несколько. Огоньки поползли через огороды, по канавам, вдоль изгородей — маленькие, тусклые, детские карманные фонарики, прикрытые ладонями. Мара считала. Один. Два. Пять. Девять.

Они вышли на тропу у развалин гуськом, держась друг за друга, как ходят дети на экскурсии. Впереди — Тильда, с фонариком в зубах, чтобы руки были свободны. За ней — Бен Хольт. Близнецы Гловеры, держась за руки, в пижамах под куртками. Нелл Ридли. Руби Ланг. Олли Кобб, который, увидев Мару, первым делом сунул ей в руку яблоко. Арчи Уэйн — с Пиппой на спине, сонной, уткнувшейся лицом ему в шею.

— Все, — сказала Тильда, вынимая фонарик изо рта. — Девять. Никто не видел.

Но кто-то видел.

На тропе, за ними, в двадцати шагах, качался ещё один огонь. Большой, взрослый, керосиновый. Он двигался медленно, неровно, — как ходят старики, — и Мара похолодела. Дети обернулись. Пиппа проснулась и заплакала.

Фонарь поднялся. Под ним стоял Эймос Брек. В пальто поверх ночной рубашки, в резиновых сапогах, без шляпы. Он смотрел на детей, на Мару, на Джори, на Ильзу, закутанную в шаль. Смотрел долго. И лицо у него было — Мара не сразу поняла, какое. Растерянное. Как у человека, который смотрит на фотографию на своей стене и не может вспомнить, кто это.

— Мистер Брек… — начала Мара.

— Тише, — сказал Эймос. Голос у него был хриплый, но совершенно трезвый. — Тише, учительница. — Он посмотрел на поле. На чёрный круг. На последний сноп. Потом снова на детей. — Бена, внучатого моего, нет в постели. Сестра прибежала. Я пошёл искать. — Он помолчал. — Гловеры тоже ищут, слышите? У кладбища.

Мара прислушалась. Со стороны кладбища действительно доносились голоса, далёкие, встревоженные. Кто-то звал: «Сэм! Сэди!»

— Я посторожу, — сказал Эймос. — Здесь, на тропе. Скажу — тут никого. Скажу — я тут с девяти стою, никто не проходил.

— Почему? — спросила Мара.

Старик долго не отвечал. Потом поднял фонарь повыше, посмотрел на неё своими очень светлыми глазами — и в глазах этих, на секунду, что-то поднялось. Как рыба, которая бьётся подо льдом, — и вдруг пробила лёд.

— Второй бас, — сказал он тихо. — Сразу за Уолтеровым отцом. Шестьдесят лет. — И губы у него задрожали. — Я помню, учительница. Сейчас помню. Не знаю, надолго ли. Иди. Пока помню.

Он повернулся к ним спиной и встал поперёк тропы с фонарём, как часовой.

* * *

Шестая песня кончилась. И колокол не ударил.

Вместо этого с церковного крыльца донеслось пение — снова, без паузы, без колокола. Шестая песня ещё раз, с начала, но теперь звук двигался. Удалялся от церкви. Огибал кладбище. Приближался.

— Они идут сюда, — прошептала Тильда. — На седьмую они всегда идут на поле. К самому кругу. Бабушка говорила.

Двенадцать огней показались из-за кладбищенской стены. Хор шёл по стерне, гуськом, по меже, — медленно, в ногу, с фонарями в руках, и пел. Впереди — мистер Данмор, без фонаря, с поднятой рукой. За ним — Уолтер Фенн, согнутый, опираясь на плечо Марты. Миссис Пелл. Хелен Бранд. Элис Кобб в конце, последняя, — Мара видела, как дрожит её фонарь.

Они шли к чёрному кругу. И не видели — ещё не видели — тех, кто стоял на другой его стороне, у развалин, в темноте.

— Сейчас, — сказала Мара. — Пошли.

Они вышли из-за стены развалин все вместе. Мара — впереди. За ней девять детей, держась за руки цепочкой. Джори — с Ильзой, обнимая её за плечи. Они пошли по стерне навстречу хору, к чёрному кругу, и дети включили фонарики — все девять, — и подняли их над головой.

Хор увидел.

Песня оборвалась не сразу — сначала замолчала Элис, потом Бетти Гловер, потом остальные, — нестройно, как тогда, на репетиции, когда Ханна пошла вниз. Двенадцать фонарей застыли. Бетти Гловер закричала — коротко, страшно: «Сэм! Сэди!» — и рванулась вперёд, и Сайрус схватил её за руку. Генри Кобб шагнул к Олли. Миссис Пелл увидела Ильзу — увидела серую шаль, — и её фонарь выскользнул из пальцев и упал на стерню. Стерня не загорелась. Фонарь погас.

Две группы стояли по разные стороны чёрного круга. Между ними — двадцать шагов голой земли и последний несжатый сноп.

— Стоять, — сказал мистер Данмор.

Он не повысил голос. Он сказал это так же ровно, как говорил «Элис, вторая доля». Но все двенадцать застыли, как будто их пригвоздили к стерне.

— Никто не выходит из ряда, — сказал он, не оборачиваясь к хору. Он смотрел через круг на Мару. — До седьмой — четыре минуты. Кто выйдет — будет пустая ступень. Как в пятьдесят восьмом. Бетти, ты хочешь, чтобы Сэм и Сэди слышали, что было в пятьдесят восьмом? — Бетти Гловер всхлипнула и замерла. — Встаньте. На места.

Они встали. Медленно, неловко, глядя на своих детей через чёрный круг, — встали в ряд вдоль его края. Двенадцать. Лицом к Маре. Хелен Бранд — восьмой — смотрела на Тильду, и губы у неё шевелились, но она не двигалась с места.

— Мисс Келлер, — сказал мистер Данмор. — Вы ведёте детей на смерть. Отведите их домой. Сейчас. И встаньте сами. Ещё не поздно.

— Я веду их домой, — сказала Мара. Голос у неё не дрожал — она сама удивилась. — И её тоже. Домой.

Мистер Данмор смотрел на неё. Потом — на Ильзу. На Джори. На девять фонариков, поднятых над головами. Что-то прошло по его лицу — тень, мгновенная, как от птицы, пролетевшей перед луной.

Луна как раз взошла. Низкая, жёлтая, над холмами. Как фонарь, забытый на ступенях.

И колокол ударил. Один раз. Сам по себе — потому что все, кто мог звонить, стояли здесь, на поле.

Час ночи.

Мистер Данмор поднял руку.