Рассвет без хора

До рассвета с поля никто не ушёл.

Никто об этом не договаривался. Просто, когда ветер стих и Ильза перестала смеяться, оказалось, что идти некуда, — то есть дома, конечно, были на месте, и постели, и двери, — но уйти в дом сейчас было бы так же невозможно, как уйти с похорон посреди службы. Люди стояли на стерне, кто где, с фонарями и без, и не смотрели друг на друга. Потом Бетти Гловер, стоявшая на коленях, поднялась и пошла через круг — прямо через бурую землю, где только что была чернота, — к близнецам. Обняла обоих сразу, сжала так, что Сэди пискнула. И как будто это было разрешение — пошли остальные.

Генри Кобб поднял Олли на руки, хотя Олли был уже большой. Нелл Ридли сама подбежала к отцу. Руби Ланг стояла рядом с Марой, пока Джоан Ланг не подошла и не присела перед ней на корточки и не сказала что-то тихо, — и Руби кивнула и взяла мать за руку. Сара Уэйн забрала у Арчи спящую Пиппу. Питер Хольт и старый Эймос, который пришёл с тропы со своим фонарём, стояли по обе стороны от Бена, и Бен смотрел то на одного, то на другого.

Хелен Бранд подошла к Тильде последней. Остановилась в шаге. Тильда смотрела на неё.

— Ты пела вниз, — сказала Тильда. — Я слышала. Ты первая из взрослых.

Хелен не ответила. Опустилась на колени в стерню, прямо в рабочей юбке, и Тильда шагнула к ней, и они долго стояли так, обнявшись, — мать на коленях и дочь, — и не говорили ни слова.

Мистер Данмор сидел на земле в середине бывшего круга. Его никто не трогал. Никто к нему не подходил. Он сидел, сгорбившись, держась рукой за горло, и смотрел перед собой — на стерню, на последний сноп, на развалины фермы Аске, — и рот его иногда открывался, будто он хотел что-то сказать. Звука не было.

Миссис Пелл подошла не к нему. Она подошла к Ильзе.

Ильза сидела на обломке стены, закутанная в серую шаль, и Джори стоял рядом. Миссис Пелл остановилась перед ними. Руки её висели вдоль тела — пустые, без подноса, без ключей, без фонаря. Она смотрела на Ильзу, и лицо у неё было такое, какого Мара ещё ни разу у неё не видела: без улыбки. Совсем. Ни вежливой, ни неподвижной, ни какой.

— Я носила тебе обед, — сказала миссис Пелл. — Шесть лет. Каждый день. Я думала… — Голос сорвался. — Я думала, это доброта.

Ильза долго смотрела на неё. Потом сняла с плеч серую шаль, сложила её — уголок к уголку, как она лежала на детском стуле, — и протянула миссис Пелл.

— Отнесите это на её могилу, — сказала она хрипло. — Когда будет могила.

* * *

Когда рассвело, Мара посчитала.

Девять детей. Двенадцать хористов. Эймос. Джори. Ильза. Данмор. Она сама. Все, кто был на поле, — стояли, сидели, обнимались, молчали. И больше никого. Ни одного лишнего. Солнце поднялось над холмами, красное, холодное, и легло на стерню, и стерня была просто стерня — жёлтая, колючая, мокрая от росы. Снопы в суслонах. Бурая земля в середине. Ветер.

Поле было тихое. Но это была другая тишина — не та, натянутая, как нитка, к которой Мара привыкла за шесть недель. Обычная утренняя тишина осеннего поля, в которой кричат грачи, шуршит мышь, и где-то далеко, за холмами, лает собака.

Впервые за сто сорок лет поле молчало потому, что ему нечего было сказать.

* * *

Мост у мельницы оказался цел. Его никогда не размывало — Сара Уэйн призналась в этом сама, в четверг утром, стоя у окошка почты и глядя в пол: мистер Данмор велел ей так говорить, и повесить на дороге табличку «Проезд закрыт», которую он сам и написал. Дерек на своём автобусе приехал в пятницу. Ничего у него не ломалось. Ему просто позвонили и сказали, что в Эшен-Холлоу до конца месяца ехать незачем.

Телефон у третьего надгробия слева поймал связь с первого раза. Мара позвонила в полицию Стоунбриджа. Потом — тёте Лин, которая не поняла ни слова, но заплакала и сказала, что приедет на Рождество.

Полиция приехала в понедельник — две машины, четверо людей в форме и женщина в штатском, которая долго разговаривала с Ильзой в классе, при закрытых дверях. Потом разговаривала с Марой. Потом — с миссис Пелл, которая пришла сама, в шляпке и перчатках, и сказала с порога: «Это я носила обед. И это я запирала дверь. Запишите». И её записали.

Мистера Данмора увезли во вторник. Он не сопротивлялся. Он не сказал ни слова — он не мог, — и не написал ни слова, хотя ему давали бумагу. Вся деревня стояла на выгоне и смотрела, как он садится в машину: прямой, седой, в тёмном костюме, с аккуратно повязанным галстуком. Он не посмотрел ни на кого. Только перед тем, как сесть, он поднял руку — по привычке, тем самым коротким жестом, которым сорок лет поднимал её перед хором, — и рука повисла в воздухе, и никто не запел. Он опустил её. Дверца закрылась. Машина ушла наверх, по дороге, к каменному столбику, и пропала за поворотом.

Женщина в штатском сказала Маре, что ему будет предъявлено обвинение в незаконном лишении свободы, и что «остальное», как она выразилась, — придётся объяснять долго. Мара сказала, что понимает. Остального никто бы и не поверил. Да и не нужно было. Того, что можно было доказать, хватало.

* * *

Землю в середине Тихого поля раскапывали осторожно, с людьми из города, с кисточками и ситом. На глубине двух футов нашли то, что Мара и ожидала найти, — и то, чего она не ожидала: маленький кожаный башмак, почти истлевший, с ремешком без пряжки. Пряжку принёс Джори. Он нашёл её в стерне, там же, где они видели её в ночь на поле, — она лежала на поверхности, как будто её положили, чтобы он нашёл.

Ханну Аске похоронили в середине октября, на кладбище, у задней стены, рядом с её отцом, — его камень нашли под плющом. Пришла вся деревня. Пели дети — не седьмую песню, а считалку, до конца, все шесть последних строк, — а взрослые стояли и слушали. Миссис Пелл положила на свежую землю серую шаль, сложенную уголок к уголку. Ильза положила апельсин.

На камне — его заказали в Стоунбридже, на деньги, которые собрали двенадцать семей, — написали:

«Ханна Аске. 1875–1886.

Лучшая в классе по счёту».

А в церковном притворе, на старой деревянной доске с золотыми буквами, под двенадцатью именами, Сара Уэйн аккуратно соскребла тёмную краску с пустой строки. Под краской, когда её сняли, проступили буквы — выцветшие, старые, едва различимые. Их подновили золотом. Не как имя певца. Просто как имя.

* * *

Многое в Эшен-Холлоу не изменилось. Яйца по-прежнему приходили по утрам в корзинке на крыльце — двенадцать, ровно дюжина. Пиппа Уэйн по-прежнему плакала первые полчаса. Бен Хольт по-прежнему считал ворон.

Многое изменилось. Эймос Брек снял со стены фотографию «Хор Эшен-Холлоу, 1961» и принёс в школу, и полчаса рассказывал детям, кто где стоит, по именам, — и ни разу не сбился. Нэнси Бранд в первый раз за шесть лет вынесли в сад, в кресле, на солнце, и она сидела там до вечера и смотрела на поле. Элис Кобб уехала в город, в колледж, — с маленьким чемоданом и большим облегчением. Хор не пел. Никто не решил, что он больше не будет петь, — просто в октябре, когда раньше начинали спевки к Рождеству, никто не пришёл. И никто никого не позвал.

Ильза осталась до ноября. Она вела уроки вместе с Марой — смеялась громко, неприлично, и приносила детям апельсины. Потом уехала. Не к сестре — к матери, которая шесть лет назад получила от мистера Данмора письмо, будто дочь уехала работать за границу, и шесть лет ждала открытки.

Джори сделал Маре новую дверь. Дубовую, с замком, который запирался только изнутри. Ключ от него был один, и Джори отдал его ей в руки, и задержал её пальцы в своих чуть дольше, чем нужно было, чтобы передать ключ. Она не отняла руку.

— Остаёшься? — спросил он.

— Остаюсь, — сказала Мара. Ей было двадцать пять лет, у неё был долг за учёбу до тридцати восьми, девять учеников и одна дверь, которая запиралась только изнутри. — Здесь всё звучит дважды. Мне нравится.

На большой перемене дети играли на выгоне в салки. Тильда стояла в центре круга и считала:

— …одиннадцать — в ряд, двенадцать — молчат. Тринадцать — Ханна Аске…

И досчитывала до конца. Все шесть строк. И только потом все разбегались, визжа, — и никто больше не смеялся «ха-ха» на тринадцатом счёте.

Мара стояла на крыльце с чашкой чая и считала голоса. Девять. Ровно девять. Ни одного лишнего.

* * *

В декабре, разбирая с новым приходским писарем — им стала Хелен Бранд — бумаги в доме мистера Данмора, Мара нашла в ящике его стола тетрадь. Старую, в кожаной обложке, исписанную мелким угловатым почерком. На первой странице стояло: «Э. Данмор. Дорожная книга».

Это был список. Долины, деревни, даты. Семь строк. Напротив каждой — одно и то же слово, выведенное тщательно, как отметка в журнале: «Поставлен».

«Эшен-Холлоу. 1886. Поставлен».

Эта строка была перечёркнута — свежими чернилами, тонкой ровной линией. Мара не знала, кем. Может быть, самим Осриком, в ту ночь, когда он понял, что всё кончено. А может быть, никем.

Остальные шесть перечёркнуты не были.

Она переписала названия в свой блокнот — под шестью строками считалки, под шестью тактами нот, — и долго сидела, глядя на них. Уэзер-Кросс. Блэкмир. Холлоуэй-Энд. Ещё три. Шесть долин, о которых она никогда не слышала. Шесть хоров, которые, может быть, до сих пор каждую жатву поднимают кого-то наверх, на тринадцатую ступень, и оставляют там.

А через неделю, в последний день перед рождественскими каникулами, Сара Уэйн принесла ей письмо.

Конверт был обычный, белый. Марка — незнакомая, с оттиском почтового отделения, название которого Мара прочитала дважды, шевеля губами. Уэзер-Кросс. Обратного адреса не было. Внутри лежал один листок, сложенный пополам, и на нём — одна строчка, незнакомым почерком, торопливым, наклонным, будто писали в темноте:

«Говорят, вы умеете считать».