Подъём между холмами. Трамвай встаёт

Когда трамвай останавливается на светофоре, никто не волнуется. Когда он останавливается на подъёме, все смотрят на вагоновожатого. Когда он останавливается и вагоновожатый смотрит на трамвай, как на тяжело больного друга, все смотрят друг на друга.

Инеш посмотрела на Томаша. Томаш посмотрел на Инеш. Диниш перестал играть. Клара опустила телефон. Мопс чихнул. А человек в красном шарфе, которого, как выяснилось, звали Ален и который работал в страховой компании, сказал серьёзно:

— У меня есть полис. На всякий случай.

Никто не понял, на какой именно случай и что он собирается страховать, но почему-то все слегка успокоились.

— Фернанду, — сказала Инеш тоном, каким говорят с человеком, который ведёт машину, — что случилось?

— Ничего, — сказал Фернанду. — Он остановился.

— Это не объяснение.

— Это единственное объяснение, которое у меня есть.

Он снова нажал на рычаг. Трамвай не шелохнулся. Не загудел, не затрясся, не показал никаких признаков жизни, кроме одного: лампочки в вагоне слегка потеплели и стали золотыми, как будто кто-то поставил на них свечу.

— Хорошо, — сказала Инеш. — Тогда техпомощь.

Она достала телефон. Позвонила в диспетчерскую. Там ответили сразу, и это было первым дурным знаком, потому что диспетчерская двадцать восьмого трамвая в субботу после пяти не отвечала никогда.

— Алло? — сказал приятный мужской голос, очень уверенный и очень довольный. — Диспетчерская городского транспорта.

— Это двадцать восьмой, — сказала Инеш. — Мы стоим на подъёме, нужна помощь.

— Двадцать восьмой, — сказал голос с особой нежностью, как говорят о предмете, которого скоро не будет. — Конечно. Я передам. Не волнуйтесь, к вам обязательно приедут.

— Когда?

— Как только освободятся, — сказал голос и повесил трубку.

Инеш посмотрела на телефон.

— Он был слишком доволен.

— Кто? — спросил Томаш.

— Диспетчер. Диспетчеры не бывают довольны. Они либо в отчаянии, либо в обеде.

— Может, у него хороший день.

— Может, — сказала Инеш и спрятала телефон. Но тревога осталась лежать где-то под жилеткой, маленькая и очень внимательная.

Томаш тем временем встал и подошёл к дверям. Он не был уверен, что это хорошая идея, но другой у него не было. Расстояние до мастерской составляло двести метров по прямой и пять минут бегом вниз по ступенькам. Если выйти сейчас, можно ещё успеть склеить хотя бы половину панно. Если не выйти, то можно только смотреть на мастерскую через окно и представлять, как мать вытирает руки о фартук.

— Простите, — сказал он Инеш, — можно мне открыть дверь?

— Конечно, — сказала она. — Только она не откроется.

— Почему?

— Потому что вы не пассажир.

Томаш моргнул.

— Я только что заплатил жетоном.

— Это не то. Тут свои правила.

Он нажал кнопку. Ничего. Дёрнул ручку аварийного выхода. Ручка не поддалась, хотя на вид была обыкновенной, железной и вполне способной открываться. Он надавил плечом. Потом ещё раз, ящик при этом перекочевал в одну руку, тубус в другую, и вся конструкция превратилась в сложный цирковой номер. Двери только вздохнули и слегка покачали стёклами, точно упрекали его в бестактности.

— Он меня не выпускает, — сказал Томаш растерянно.

— Он вообще никого не выпускает, пока не решит, — сказал Фернанду.

— Что решит?

— Если бы я знал, я бы не молчал.

И тут случилось то, из-за чего позже Инеш будет рассказывать эту историю с особыми паузами.

Двери открылись.

Все четыре, сразу, в одну секунду, без звука. За ними не было ни остановки, ни тротуара, ни платформы. Только стена старого дома с плиткой, на которой был нарисован корабль, и узкий уступ, на котором, пожалуй, мог бы поместиться голубь с хорошей осанкой.

Все посмотрели на двери. Потом друг на друга.

— Он открылся, — сказал Томаш.

— Он не открылся, — сказала Инеш. — Он показал.

— Что показал?

— Что он может.

Томаш шагнул к проёму. Двери закрылись так же бесшумно, как открылись, чуть не прищемив ему рукав. Он отскочил.

— Он издевается.

— Он думает, — сказал Фернанду.

— О чём?

— О вас. О ней. О нас. Обо всём. У него бывает.

Диниш наконец отложил гитару и посмотрел на всех с видом человека, который много лет ждал, когда в его жизни случится что-то интересное, и теперь не хотел пропустить ни секунды.

— Это знак, — сказал он торжественно.

— Это техническая неполадка, — сказала Инеш.

— Это знак, — повторил Диниш. — Двадцать восьмой не останавливается просто так. Он останавливается, когда кому-то пора. Вот я, например, сел, а он тронулся. Потому что мне ещё не пора. Клара села, он тронулся. Господин с мопсом сел, тронулся. А теперь стоит. Значит, кому-то из нас пора.

— Кому-то из нас пора что? — спросила Клара тонким голосом.

— Встретить, — сказал Диниш.

— Кого?

— Своего человека.

В вагоне повисла такая тишина, что слышно было, как где-то под полом перекатывается одинокая гайка.

Клара посмотрела на свой телефон. Потом на Диниша. Потом на Алена. Потом на мопса, и в её глазах мелькнуло что-то очень близкое к паническому расчёту.

— Но у меня уже есть, — сказала она. — То есть, возможно, есть. То есть я не знаю, есть или нет. То есть я вообще не уверена, что понимаю, как это работает.

— Это никто не понимает, — сказал Диниш мягко. — Это и есть самое интересное.

— Подождите, — сказал Томаш. — То есть вы хотите сказать, что мы тут из-за… судьбы?

— Я хочу сказать, что мы тут из-за трамвая, — сказал Диниш. — А трамвай, молодой человек, никогда не ошибается.

Томаш открыл рот. Закрыл. Открыл снова.

— У меня выставка, — сказал он. — Через час сорок.

— Значит, у вас сто минут на судьбу, — сказала Клара. Она, похоже, уже начала привыкать.

Инеш посмотрела на Томаша. В вагоне было золотое, чуть тёплое освещение, и его лицо в этом свете казалось усталым, помятым и очень живым. Она тут же отвернулась. С чего вдруг? Она ведь переводчица. Она по профессии сохраняет нейтралитет.

— Давайте без паники, — сказала она вслух. — Сначала разберёмся. Потом позвоним, потом найдём выход.

— А если выхода нет? — спросил Томаш.

— Выход всегда есть.

— Это вы по опыту или по профессии?

— По привычке, — сказала Инеш и достала из кармана рыжую лягушку-блокнот. — Я пока составлю список.

— Какой список?

— Всего, что пошло не так. Это успокаивает.

— И вообще, — сказал Томаш, который успел обидеться на всех сразу, — если бы вы открыли мне дверь на светофоре, я бы давно был внизу.

— Вы сами сказали, что здесь нет светофора.

— Тогда на любом другом.

— Я не управляю дверями. Я продаю билеты.

— Вы продали мне билет в вагон, который не едет!

— Билет на трамвай, а не гарантию на судьбу, — сказала Инеш и вдруг заметила, что говорит голосом своей тёти из налоговой. — И тубус, между прочим, вы держите так, будто собираетесь меня им ударить.

Томаш посмотрел на тубус. Тот действительно торчал в её сторону под опасным углом. Он молча повернул его в сторону мухи.

— Простите, — сказал он. — Я не со зла. У меня просто очень плохой день, а вы в нём оказались единственным человеком в жилетке.

— Это самое приятное, что мне говорили в этом году, — сухо сказала Инеш. — Ладно. Мир. На время простоя.

Томаш хотел спросить, помогает ли список. Но не успел. Ящик у него в руках вдруг тихо загудел, как гудит чайник, который не может решить, закипать ему или нет.

Он замер.

— Это нормально? — спросил он почти шёпотом.

Инеш посмотрела на ящик. Потом на Фернанду. Усы у вагоновожатого сделали что-то такое, чего Инеш никогда раньше не видела.

— Нет, — сказал он. — Это очень ненормально.

В этот момент на всех билетах, которые Инеш продала за день и которые лежали у пассажиров в карманах, в сумках, за ушами и в чехлах для гитар, начала проступать печатная строчка. Тонкими, чуть дрожащими буквами, как будто кто-то писал её очень старым, но решительным пером.

«Остановка первая: ещё не ваша».